Уланов отстранился и оглядел Хомутова с ног до головы, будто все еще не веря, что все происходящее — наяву.
— Я думал сначала, что тебя в Союз отправили. Потом прошел слух, что Фархад тебя орденом наградил, причем посмертно.
— Это я сам себя наградил, — засмеялся Хомутов. — Я здесь был все это время, в Хедаре. Походил в президентской шкуре.
И пояснил, видя, что Уланов недоумевает:
— Из меня сделали двойника Фархада, чтобы сбить с толку террористов. Поднатаскали немного, и — вперед.
— То-то я вижу, рожа у тебя какая-то странная, — улыбнулся Уланов. — А на кой тебе понадобилась вся эта стрельба, захват вертолета?
— Они меня вычислили, — невесело усмехнулся Хомутов и зябко повел плечами. — Бахир. Вот и пришлось, чтобы башки не лишиться…
— Мог бы в посольстве укрыться. Там не посмели бы тронуть.
Хомутов встряхнул головой.
— Нет, нет. Это исключено.
— Почему? — не мог взять в толк Уланов.
— Меня нету, понимаешь? Хомутов Павел Иванович числится среди жертв покушения на президента Фархада. Посмертно награжден орденом Красного Знамени и каким-то еще джебрайским, не помню уже — каким.
— Но ты же жив!
— Жив, потому что погиб не я, а президент, но об этом не знает ни одна душа, кроме меня, секретаря президента, а теперь еще и Бахира. Но и тот представляет себе события довольно смутно.
Он махнул рукой — что говорить, забудем.
— И что теперь? — спросил Уланов.
— Не знаю. В Джебрай мне дорога заказана, в Союз тоже. Что ж… мир велик. Фархад умер — ну, а мне предстоит начать все с начала. С чистого листа, — он смеялся, а глаза оставались печальными. — Это, оказывается, не так страшно, Дима — все начинать сначала. А за спектакль на аэродроме еще раз извини. Не хотел перед твоим напарником раскрываться. Так лучше — ты просто подчинился силе оружия, и спроса с тебя никакого. Кто захватил вертолет? Какой-то полоумный джебраец. А о Хомутове — ни звука.
Уланов кивнул, соглашаясь.
— Ну и все, я пойду, — сказал Хомутов. — Пора.
— Надо же, — пробормотал Уланов. — Как все это повернулось… Эх, жизнь!
Чтобы не растягивать прощание, Хомутов резко отстранился, крикнул в чрево вертолета:
— Амира! Уходим!
Девушка безмолвно выскользнула из темного проема. И тут Уланов вспомнил наконец главное, что собирался сказать.
— Людмилу в Союз вывезли. Ты знаешь об этом?
Хомутов хмуро кивнул. Он вспомнил вестибюль госпиталя, портрет Люды в траурном крепе, слова Агафонова: «Мы подготовили ее к отправке». Это было так болезненно, что он отвернулся, чтобы Уланов не видел выражения его лица.
— Тебе это, наверное, безразлично теперь?
Хомутов опустил голову.
— Ее уже не вернуть. Что толковать об этом.
И пошел прочь. Потрясенный Уланов вдруг понял, что Хомутов ни черта не знает, и захлебнулся криком:
— Паша! Паша!
Хомутов остановился. Лицо его было безжизненным.
— Она жива! Ее вывозили в Союз через аэродром в Бергаше, это было совсем недавно, и я перебрасывал ее в Бергаш под надзором гэбэ!
Хомутов недоверчиво молчал.
— Она жива! — упрямо повторил Уланов.
И тогда Хомутов засмеялся. Сначала осторожно, словно еще не веря, потом все увереннее и громче, и, глядя на него, Уланов засмеялся тоже, приговаривая:
— Жива! Она жива, Паша!
— Я поеду к ней!
— Но тебя же не впустят в Союз! У тебя никаких документов, тебя же нету вовсе, старый черт!
— А я через границу, как немецкий диверсант!
— Граница на замке, Паша. Там у нас пограничник Карацупа со своей верной овчаркой Джульбарсом.
— Я что, не найду приличной колбасы для собаки в свободном мире?
Они дурачились, и Хомутов постепенно возвращался к жизни.
Они опять обнялись.
— Давай, — сказал Хомутов. — Тебе пора.
Он отошел в сторону, глядя, как вертолет взлетает. Уланов сделал над площадкой круг и помахал на прощание рукой. Когда гул двигателя стих за холмами, Хомутов обернулся к Амире:
— Ну что, идем?
— Я возвращаюсь.
— Но почему? — изумился Хомутов.
Девушка промолчала.
— Тебе незачем туда идти.
— Ты — действительно не Фархад? — неожиданно спросила Амира.
Этот вопрос все Хомутову объяснил.
— Фархада больше нет. Он погиб несколько месяцев назад.
Амира смотрела недоверчиво.
— Это правда. Фархада заменил я, — Хомутов развел руками, невесело улыбнулся. — Но президент из меня, похоже, вышел никудышный. Недолго я правил. Теперь народ многострадального Джебрая получит нового вождя.
— Кого?
— Я думаю, это будет Бахир. Хорош отец народа, а?
— Они все из одной шайки, — проговорила Амира с ожесточением.
— Я понимаю — теперь ты будешь бороться с Бахиром, — кивнул Хомутов.
Он поймал себя на мысли, что ему бесконечно жаль эту девушку.
— Не стоит, — сказал он просительно. — Ты погубишь свою жизнь и ничего не добьешься. Один неглупый человек говорил мне, что президент не может умереть. И он прав, этот человек. После Фархада придет Бахир, после Бахира — кто-то другой. Они разные люди, но душа власти — одна, и с этим ничего не поделать. Так устроен мир.
Он говорил, зная уже, что не в силах ничего изменить.
Амира взглянула на него. На ее лице ничего не было, кроме одиночества и отчаяния.
— Я возвращаюсь, — твердо выговорила она.
Хомутов пожал плечами.
— Тогда позволь мне поцеловать тебя на прощание.
