— Нет, — отвечал Хусеми.
— Так в чем же дело?
— У него крайне важный вопрос.
— Разве нельзя подождать до завтра? — попытался уклониться Хомутов.
Хусеми промолчал, давая понять, что не ему надлежит отвечать на это.
— Пригласи полковника, — сказал Хомутов, стараясь скрыть досаду.
В присутствии министра он всегда стремился заняться чем-нибудь второстепенным, чтобы не выдать себя. Из высокой стопки папок, сложенных на краю стола, Хомутов выдернул первую попавшуюся и раскрыл, якобы знакомясь с бумагами. Тем временем полковник уже входил в кабинет с традиционным выражением озабоченной преданности на лице.
Хомутов сдержанно поздоровался, отодвинул папку, но закрывать не стал, подчеркивая, что занят и не сможет уделить много времени.
— Я решил не готовить докладную записку, а обратиться к вам лично, — заявил Бахир, — поскольку мое дело относится к сфере безопасности государства.
После паузы он уточнил:
— И прежде всего вашей личной безопасности, товарищ президент.
Хомутов смотрел на министра рассеянно, словно его личная безопасность казалась ему вещью не столь уж существенной, гораздо важнее — интересы страны, но полковник, похоже, считал иначе.
— Ваша безопасность, товарищ президент, обеспечивается не только соответствующей службой, но во многом зависит и от того, кто находится рядом с вами. Я имею в виду личный состав президентской охраны.
— А что там с личным составом? — Хомутов заинтересовался. — Есть сигналы?
Он всегда считал, что опасность для него исходит только извне, здесь же, во дворце, под защитой гвардии, он в безопасности.
— Пока ничего подозрительного, — успокоил Бахир. — Дело в том, что некоторые люди несут службу во дворце по пять и более лет и досконально знают как расположение помещений, так и ваш распорядок дня.
— И что же?
— Если некто пожелает получить интересующую его информацию, он сможет сделать это, даже не побывав во дворце — через работающих здесь людей.
— Допустим, — согласился Хомутов. — Что же вы предлагаете?
— Персонал необходимо сменять через определенные промежутки времени.
Хомутов прикинул, чем это может ему грозить. Выходило — ничем. Он и сам заменил обслугу в первые же дни после своего водворения в президентские апартаменты.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Готовьте людей, а мы посмотрим, кого вы введете во дворец.
Он захлопнул лежавшую перед ним папку.
— У вас все, полковник?
Он испытывал облегчение от того, что беседа с Бахиром оказалась столь необременительной. Однако, подняв глаза в ожидании ответа министра, Хомутов обнаружил, что тот сидит напротив, безмолвный и багровый, тупо глядя в одну точку, словно пытаясь что-то вспомнить.
Хомутов нажал кнопку вызова секретаря, плеснул воды в стакан и потянулся к Бахиру. Вбежал Хусеми, застыл в дверях. Хомутов крикнул ему:
— Врача! Быстрее!
Его возглас вывел Бахира из оцепенения, министр вскочил, по-прежнему багровый, и забормотал:
— Прошу простить меня, товарищ президент! — и стал пятиться к дверям. Хомутов шел за ним следом, держа стакан в вытянутой руке, и обеспокоенно допытывался:
— Что случилось? Вы почувствовали себя плохо?
Бахир, наконец, собрался с силами, чтобы ответить.
— Сердце… Немного прихватило. Это бывает со мной.
Он вышел стремительно, едва не сбив с ног Хусеми, и только теперь, оставшись один, Хомутов залпом осушил стакан и упал, обессиленный в кресло. «Все-таки итальянец был прав, — подумал он с тоской. — Ничего не меняется внутри человека. Я по-прежнему боюсь. Сначала боялся Гареева, понимая, что он может сделать со мной все, что пожелает, сейчас боюсь Бахира. Я — уже не я, но это только видимость. Внутри — прежний человек: те же мысли, те же страхи». Он вздохнул, сунул папку, так и лежавшую на столе, в общую стопку. Замечательная зеленая сафьяновая папка с золотым фазаном, оттиснутым на обложке. Он не мог знать, какую, волей случая, отвел от себя опасность.
Бахир, покинув дворец, сел не на переднее сиденье, как обычно, а сзади, коротко бросил водителю:
— В министерство!
Темная краска еще не сошла с его лица, и руки противно дрожали. Все складывалось вполне благоприятно: Фархад клюнул, дал согласие на внедрение новых людей во дворец. Полковник ликовал, вспоминая американского посла и представляя, как у того вытянется лицо, когда он узнает, что с Фархадом покончено, и не где-нибудь, а прямо во дворце, в самом логове. Это чувство уже достигло пика, но Фархад — этот трижды хитрый, прожженный лис — как бы невзначай захлопнул папочку, демонстрируя проклятую обложку с золотым фазаном, и добавил: «Посмотрим, кого вы приведете во дворец». Эта папка с материалами по спецотряду говорила яснее слов. Ничем другим президент не мог бы яснее сказать, что полковник лишен доверия, и президент куда больше знает о его замыслах, чем кажется ему. Вот теперь, от этих мыслей, у полковника действительно заныло сердце и он коротко застонал сквозь зубы. Водитель обернулся.
— За дорогой следи! — рявкнул министр.
