Гены не стало в пятьдесят седьмом: глупая скомканная гибель, тем более дикая для человека, которому не сравнялось еще и тридцати. Началось, как это часто случается, с пустяка, с небольшого жара и испарины. «Простыл, когда на лыжах с Линкой бегали», – говорил он, заходясь кашлем. Я выпаивала его солодкой и мать-и-мачехой. Становилось только хуже, и через неделю его забрали в динамовскую больницу. А дальше, как с Зоиной смертью, все сбилось у меня в какой-то страшный комок, прыгавший вниз по склону.
«Жидкость, – говорит врач. – Надо делать прокол». Надо делать. Надо так надо.
Дальше – кадры.
Бледный Гена целует меня в ладонь, слабо улыбается сухим ртом. Температурный график колет меня в лицо зазубринами.
Мне можно к нему? Можно, но ненадолго.
Я люблю вас с Линкой.
«Перестань, – кричу. – Перестань!»
Меня выводят из палаты. Кажется, делают укол – мне.
Все, кого я люблю, умирают.
«Мам, а папу скоро выпишут?»
Следующий день как в тумане. Ильинична снимает меня с конвейера: «Чуть руку в машину не сунула! Да что с тобой?» Рассказываю пополам со слезами.
В обед звоню в больницу.
«Вам лучше приехать».
Понимаю все.
Смерть отца смяла Линку, как листок бумаги. Молчаливая, исхудавшая, она двигалась, как автомат. Не шутила, не смеялась, ни о чем не просила. Через месяц пришла из школы учительница – в ушах блестели камушки, длинную белую шею обнимал аккуратный отложной воротничок. Она была чем-то неуловимо похожа на ту замошинскую «учителку», которую повесили на моих глазах, – молоденькая, идейная, серьезная.
«Я не узнаю вашу дочь…»
От чая отказалась. В сумерках мы сидели за пустым столом, и я почему-то никак не решалась встать и включить свет.
– Мне никто не сказал… почему-то мне никто не сказал, – растерянно, почти испуганно забормотала она, когда я рассказала про Гену. – Мы должны были… коллектив должен был окружить Лину вниманием…
– Папа ведь никогда не вернется? – спросила Лина за ужином, когда учительница ушла.
– Нет, Линочка.
Она заплакала тихо-тихо, прямо в блюдце с тертой морковкой, которую я забыла посолить.
Замуж я вышла через два года. Странно и, наверное, зря.
Летом пятьдесят девятого жара сплющила город, сдавила ему горло, выгнала всех, кто мог уехать, в леса и к речкам. Отец отправил маму с Линкой в дом отдыха, а мы продолжали работать. В конторе завода, куда меня перевели после смерти Гены, стояла страшная духота. Одуревшая муха колотилась в стекло, пока я не прекратила ее страдания скрученной в трубку газетой. По правилам режимного предприятия мы не могли открывать окна даже тогда, когда сами находились в помещении.
– Не могу больше, – простонала Фрося Полуянова. – Лида, тебя уважает начальство, похлопочи за нас, а? Пусть разрешат окно открыть, хоть святых выноси…
Разрешение мы получили, но с окном не заладилось: старый, чуть приржавевший шпингалет не хотел выходить из паза. Позвали на помощь чертежниц. Крупная розовощекая Зина, которая четыре года таскала на себе раненых бойцов, выдернула шпингалет и навалилась мощным плечом на фрамугу – ни в какую.
– Мужиков надо звать.
– Раз я не смогла, ломать будут, – пробурчала Зина.
После обеда нам прислали на подмогу Нелюбова – огромного, мускулистого заводского электрика, в прошлом чемпиона Староуральска по боксу. Я видела его и раньше: за пятнадцать лет работы на заводе те, кого я не знала по именам, примелькались.
Нелюбов принес ящик с инструментами и долго колдовал над окном: крутил, долбил, подливал в щели какую-то вонючую жидкость. Мы уже отчаялись, когда фрамуга с сочным звуком распахнулась и листок писчей бумаги снесло с моего стола.
– Девочки, за стенами нашей горницы действительно существует воздух, – пошутила я.
Нелюбов хохотнул и вытер блестящий лоб:
– Малярам, мать их, руки мало пообломать. Покрасили и закрыли, не дали просохнуть. Спаялось намертво. Чуть всю раму не выворотил.
«Спаялось намертво, спаялось намертво», – гудело у меня в голове, пока Нелюбов проверял, закроется ли окно. Я смотрела на его широкую грудь, обтянутую мятой «бобочкой», подмечала по-мужски скупые и точные движения – и что-то чувствовала.
Не любовь, это точно.
Даже не физическое желание.
Просто за моей спиной подвывала голодная пустота, и я решила, что из чугуевского корня должны прорасти новые побеги.
Я не могла рисковать. Время показало, что я была права.
Все получилось отвратительно просто, как у животных или первобытных людей. Нелюбов заговорил со мной раз, два, три, потом я аккуратно убедилась в кадрах, что он не женат, и, переливаясь глупейшей ухмылкой, позвала его на ужин.
Я не умела делать
С Геной все было как-то иначе – быстро, но правильно, ступенчато, словно мы бегом спускались по лестнице. С Нелюбовым я скатилась по перилам и плашмя шлепнулась на бетон.
В сентябре я узнала, что беременна.
– Бегом в больницу, позорница, – визгливо отчитывала меня мама. – Взрослая баба, дочь уважаемого человека, принесет в подоле? От кого – от водопроводчика?
– Он электрик. А ты давно в столбовые дворянки записалась?
– Ладно малолетние зассыхи, но ты!
– В абортарий не пойду, – сказала твердо. – Подниму двоих без вас.
