– Мама говорила, что тот, кто спас другому жизнь, будет жить долго, – Тамара сидела на койке и делала свои ежедневные упражнения: наклоны, повороты, махи руками – насколько позволяло изувеченное тело. – Чушь это, Лидка, ерунда на постном масле. Я столько девочек видела, которые спасали. И не жизнь, а сотню. А потом – сами. И все-таки ты молодец. Не время ей еще, Лине. Выжить в таком аду – и самой себя прикончить тут?
– Я тоже подумывала об этом, – зачем-то сказала я.
Тамара, остановив легкий корпус в полуповороте, сверкнула глазами в мою сторону:
– А я – нет. Ни разу. Ладно Лина, но ты-то? Из-за сестры?
– Том, – я набрала побольше воздуху в грудь, но поднять на нее глаза так и не решилась, все смотрела на уродливое лиловое пятно больничного штампа в углу простыни, – а если я совершила что-то очень-очень плохое? Ужасное. И это уже не исправить. Как жить?
– Постараться загладить, насколько это возможно, – серьезно ответила она. – Если понадобится – всей своей жизнью.
Она не задала ни единого вопроса, хотя ей, возможно, очень хотелось. Потому я и выбрала ее, чтобы рассказать. Больше никому и никогда до самой смерти – даже так, иносказательно.
Загладить.
Бабушка Настя сердилась: «Опять загладила!», если я неудачно раскладывала на столе передник и случайно придавливала складку раскаленным утюгом.
Бабушка Настя не пережила Зоиной смерти.
Она очень ее любила. Очень.
Собираясь из Ч. в Староуральск (тогда он назывался Голычев), я думала только об одном: как маме в глаза посмотрю? Как войду в дом, из которого вышли вдвоем, – одна?
После выздоровления я почти год работала при госпитале в Ч. санитаркой. Просилась на фронт, но меня не взяли – девка, восемнадцати нет, да еще и переболела воспалением мозга или как там это правильно называется?
Про Зою родителям написали без меня.
Про меня и мою болезнь тоже.
Приехать они не смогли – такое было время. Отца как раз поставили руководить цехом, он дневал и ночевал на заводе, добровольно перешел на казарменное положение. Как только я смогла взять в руки карандаш, сразу отправила короткое сухое письмо. В ответ пришло неестественно-радостное – от отца. От мамы ни слова, и я поняла так: она не рада моему избавлению.
Вместо меня «я жива» должна была написать Зоя.
Зоя, чье красивое молодое тело гниет в братской могиле на окраине Замошья.
Первая, а не
К счастью, в дом, где все напоминало бы мне о нашей довоенной жизни и – неизбежно – о Зое, возвращаться не пришлось. Вместе с повышением отцу выделили комнату в кирпичном доме у сáмого завода.
Голычев немало изменился за три года. В городе было людно и плотно, словно весь он превратился в гигантский вокзал.
Быстро, как из-под земли, выросли заводские цеха – суровые, аскетичные, злые, не похожие на дореволюционные зданьица из красного пряничного кирпича. В пединституте, куда я хотела поступать после школы, разместился эвакогоспиталь. Запах карболки разносился на весь переулок.
У проходной отцовского завода меня встретил плакат «Урал – фронту» с каплей раскаленного докрасна металла, похожей на кровь.
Я никак не могла сообразить, куда идти, и, к стыду своему, совершенно потерялась. После болезни я сделалась тугодумкой, путала право и лево, не могла запомнить простой маршрут. Спросила дорогу у одной женщины – она приехала из другого города и ничего толком не знала. Дворник, сгребавший снег возле эвакогоспиталя, оказался немым: только мычал да размахивал руками. Его желтоватое лицо пересекал, ныряя под шапку, глубокий серповидный шрам.
Наконец я нашла улицу и дом, но вход оказался заколочен. На досках белела полустертая надпись мелом, из которой я не смогла разобрать ни слова. На мое счастье из двора вышла женщина в безразмерном поношенном пальто, замотанная платком до самых глаз. Я бросилась к ней:
– Не подскажете, как найти Чугуевых?
Женщина медленно подняла голову, заправила выбившуюся седую прядь. Ее лицо показалось мне смутно знакомым – соседка? мать кого-то из приятелей? учительница из школы?
– Лида.
Я узнала голос, а потом сквозь тусклый гипс чужого лица проступило знакомое, родное.
Мамино.
Я ошиблась: мама обрадовалась мне.
И в другом тоже: родители любили меня.
Они горевали по Зое, безумно горевали. Беда была повсюду – пушистой серой пылью оседала на полу и мебели, лепилась к воротникам и валенкам, шагала по необмятому утреннему снегу след в след, когда они плелись на смену. Мама, прежде аккуратная, «до чистоты больная», едва проходилась метлой по углам. Отец оставался ночевать на заводе, даже если это не требовалось. В цехах и переходах он думал о чем угодно, кроме Зои. Лишь раз, после бессонной ночи в жаркой литейке, он увидел в дрожащем рыжем свете лицо старшей дочери. Она улыбалась ему из огня. Вместо кос гремели металлические цепи.
