Там погибли 13 человек – мужики, женщины, двое детей. Просто прохожие, сотрудники магазинов и покупатели. В его памяти остался – и похоже навсегда – молодой парень, что лежал на асфальте в дешевых черных шлепанцах. Единственный, кого не разорвало на куски. Лежал на спине, а на груди – телефон, который постоянно звонил каким-то простеньким «ринг-тоном». Телефон был в крови – видимо, когда всё произошло, кто-то вытащил его из кармана погибшего парня, ответил на звонок, положил на грудь. Но он всё продолжал звонить. Может – Мать? Отец? Жена? Девушка? Сестра? Брат? – этого парня увидели новости, поняли, что он мог быть там. Или не расслышали, отказались верить словам того, кто ответил на первый звонок вместо него. Но больше на его телефон никто не ответил, а он все звонил, сука.
От тела того парня по черному асфальту стёк алый длинный тонкий ручеек крови. Кто-то из фотографов сделал снимок этого ручейка – и его «запостили» с заголовком «это те самые красные линии?» Подразумевались заявления руководства России – что, мол, если противник перейдет некие «красные линии» – мы ответим так, что мало не покажется. Всего через два дня после того прилёта на Бакинских Комиссаров наш Главный объявил, что поддержит референдумы о вхождении в состав России новых территорий. Тот алый ручеёк крови и правда оказался той самой «красной линией».
На обстрелы Донецка он выезжал много раз. Осенью 22-го прилёты с погибшими случались через день – и били по центру города. По парку кованых фигур у бульвара Пушкина, где случайных прохожих убило возле детской площадки. По улице Челюскинцев, где снаряд прилетел в частный дом и убил бабулю, которая невовремя решила выйти на крыльцо. По рынку промтоваров у ж/д вокзала, где палатки горели вместе с продавцами. По центральному рынку, где один снаряд угодил в маршрутку, полную людей, а другой разорвался рядом с цветочными рядами – и убил девчонку-цветочницу, чья мать сначала долго смотрела на неё, не веря, что это её дочь, а потом накрыла лицо – чтобы никто из журналистов не снял её доченьку – уже некрасивой, уже убитой.
Они с оператором жили на площади Ленина. Туда «прилетало» регулярно – по гостинице «Донбасс-палас», где сначала селились некоторые известные военкоры (потом они перестали там селиться), по зданию Главпочтамта, чьи «часы мира» остановились той же осенью 22-го, по администрации Ворошиловского района и Народному Совету ДНР – окна нижних этажей у них уже заколотили фанерой, иначе слишком часто пришлось бы менять стёкла. После очередного прилёта в здание Народного Совета он снял «стендап» – рассказал в кадре, что произошло, какие разрушения, кто погиб – и лишь много позже узнал от знакомых, что кусок этого «стендапа» попал в клип рэпера, прославившегося композицией «грязная работа» про пацанов, которые «без перерыва на коньяк, без перерыва на субботу». В новый – весьма депрессивный клип этого рэпера – по до сих пор непонятной для него причине взяли звуковую нарезку из его репортажа со словами «Донецк с самого утра обстреливают, выбиты окна, двери входной группы, а там – дальше – лежит тело погибшей женщины». Когда он услышал свой голос в том депрессивном клипе, подумал – как же обыденно и страшно звучит это перечисление: окна, двери, тело женщины… Ведь он ничего не узнал о том, кем она была, куда шла, поднявшись по подземному переходу, навстречу смерти. Да и вообще – «тело погибшей женщины» – это плохо звучит, эта бездушная формулировка навсегда лишает её жизни.
Они жили не в гостинице, а в обычной квартире, выходящей окнами на площадь Ленина. Как и все жители Донецка, раз в три дня они по очереди набирали воду в канистры – тогда, в 22-ом, воду давали всего на несколько часов – и надо было успеть набрать её про запас. Хуже всего было, когда обстрелы случались в это драгоценное время подачи воды – приходилось ехать на съемку, не помывшись и не набрав воду – московской редакции, где воду не нужно набирать в канистры, особенности жизни и работы в Донецке объяснить было сложно. Зато из этой квартиры на обстрелы можно было ходить пешком – а однажды они сняли репортаж, не выходя дома.