Черно-белый фильм «Когда деревья были большими» он впервые увидел в детстве – и запомнил навсегда. Он так отличался от цветных гардемаринов и мушкетеров с их песнями на конях и красивыми женщинами в странных, но отдаленно волнующих платьях. Отличался даже от мрачных и страшных «Десяти негритят», после которых ему долго снились кошмары. «Когда деревья были большими» сначала зацепили его одним только названием – каким-то очень многообещающим. И это обещанное ему дали – чистой и искренней историей про потери. Где сначала неожиданно несмешной клоун Никулин ронял чужую стиральную машинку в лестничный пролет, потом оказывался в деревне, где жила девушка, которую родители потеряли в войну, а после – из страха потерять её менял всю свою несмешную жизнь.
Страх потери – это то, с чем живет каждый. И впервые переживает его сразу после рождения – младенец начинает кричать не только из-за того, что его легкие вдруг стали вынуждены качать воздух. Новорожденный кричит, потеряв мать – оказавшись вне её, лишившись самого комфортного и безопасного места. Это уже потом мы горько плачем, впервые потеряв любимую игрушку, переживаем первые потери любимой воспитательницы в детском саду, первой девочки – в которую влюбились, а она села за парту с другим или её вообще перевели в другую школу. Переживаем потерю ключа от квартиры, который носил на шее на шнурке, а он всё равно куда-то делся – и родители точно будут ругаться. Первую потерю твоей собаки или кошки – ты играл с ней еще когда она была щенком/котёнком, ты рос с ней – и она смотрела тебе в глаза так, как никто больше не умеет – а потом умерла неожиданно рано. Потерю родителей, которые по умолчанию не имеют права оставить тебя одного, потерю детства – которое заканчивается, когда ты теряешь кого-либо из родителей. Мы живем с этим страхом постоянно – боясь потерять деньги, работу, жену – и даже если у тебя с ней всё хорошо, то ночью обязательно приснится сон, где она уходит к другому – причём с мучительными подробностями.
Но острее всего – страх за своего ребёнка. Ты начинаешь ощущать его еще тогда, когда он в животе твоей жены. Твой ребёнок уже там – внутри неё, но ты никак не можешь его защитить и уберечь. Когда ребёнок родился – ты начинаешь прислушиваться к его дыханию по ночам, ведь ты когда-то читал про синдром внезапной смерти младенцев, а вдруг и твой – просто перестанет дышать? Когда твой ребёнок впервые сам – один – пойдет в школу – ты идешь незаметно следом, чтобы проверить, правильно ли он переходит дорогу, не собьёт ли его машина. А когда он впервые уедет ночевать к друзьям – ты не будешь находить себе места, представляя, как твоему ребёнку кто-то сейчас предлагает бухло или наркоту. Или представляя что-то еще хуже, если у тебя дочь. Страх за свою жизнь – как дым, который возникает редко и ненадолго. Страх потерять ребёнка – как туман, в котором ты находишься постоянно.
В ту секунду, когда он увидел ножку дочери в носке с морковками на пару этажей ниже порога её комнаты – он обвинил себя. Это потом он хотел прыгнуть туда – вниз, чтобы поднять с её кровати кусок стены с веселыми обоями, чтобы – ломая ногти на пальцах, увидеть – что там, в её кровати с розовым одеялом.
Но сначала понял, что виноват – только он. Что никакая чужая смерть на войне – на позициях или на донецких улицах – чужая гибель в искорёженной машине, или на песчаном дне реки, где зеленые водоросли обнимают тело юной утопленницы – не сравнится с тем, что он видит сейчас. Что он мог этого не допустить, мог раньше позвонить в ЖЭК, вызвать комиссию, добиться обследования дома – любимого дома.
Дома, который стоит этой ночью с провалом с пятого по первый этаж – с дырой ровно от стены до стены комнаты его дочери. И повсюду – на машинах, что визжат у подъезда, на деревьях, на обломках стен, пола и потолка, на дешевом шкафе из ДСП, на чужом торшере и на ножке его дочери – серо-белая пыль. Так похожая на пыльцу на крыльях мотыльков. Он знал, что это не пыльца никакая, а крохотные чешуйки, которые и складываются в рисунок их крыльев. Но в детстве он думал, что эта пыльца на крыльях помогает мотыльку летать, что, если схватишь его, и смажешь пальцами пыльцу – мотылек уже никогда не сможет взлететь.
Его дочка – вся в этой пыльце. Но она уже никогда не взлетит. Не встанет. Не побежит. Не подпрыгнет как Дима Билан на Евровидении. Не скажет: Привет, папуля!
***