Из сна его словно выкинуло. Звонил телефон, на часах – 5:30 утра (или еще ночи?). Он понял тут же, что за окном не орут сигнализации машин. Что в спальне нет никакой серо-белой пыли. Что его жена и сын наверняка спят, а дочка – тоже, лежит за стенкой в своей комнате под розовым одеялом с HelloKitty. Он никогда еще не был так рад столь раннему звонку из редакции в Москве. Ответил на вызов – бодрый девичий голос (у них же там работа по сменам, вот щас она еще несколько часов отработает и домой, а следующую неделю вообще выходная) сказал: «у вас там рухнул дом, надо срочно ехать снимать, нужна картинка и прямое на утренний выпуск». Он – предательски скрипящим спросонья голосом – попытался уточнить, отказаться, съехать. Понял, что не выйдет.
Встал. Вышел из спальни, чтобы не разбудить жену. Позвонил – разбудил оператора, ассистента оператора, водителя, инженера «флайки». Пошел в туалет, где один выключатель света и один стульчак. Пошел в ванную, где воду – в отличие от Донецка – дают постоянно – умылся, почистил зубы. Открыл крутящийся деревянный шкафчик на кухне, насыпал кофе в турку над нержавеющей мойкой со шведским клеймом. Пока варится кофе, уткнулся в телефон – чтоб узнать, что за дом там рухнул. Выпил кофе с невкусным, но обязательным с утра бутербродом. Оделся. Осторожно, чтобы не разбудить, заглянул в комнату дочки – за порогом всё в порядке, ночник не горит, дверцы шкафа закрыты, розовое одеяло сбилось и обнажило её ногу. Носка с морковками на ноге нет – сняла перед сном, он всегда говорит ей, что спать надо без носков. Закрыл дверь в комнату дочки, вышел в ночь.
У рухнувшего дома они оказались одними из первых – конечно, среди коллег по СМИ. Типичная улица в центре – уставшие фасады разновеликих домов, бывших молодыми и красивыми во времена империи, одной стеной слепо глядят на десятки машин с мигалками и людей в разном обмундировании. С улицы уже все перекрыто – ничего не снять. Они находят арку в проходной двор рядом, идут мимо молодого сотрудника в скучной серой форме.
Сотрудник кричит: Вы куда, у вас есть разрешение?
Он отвечает: конечно, есть!
Сотрудник: от кого?
Он: от оперштаба!
И проходят мимо сотрудника в арку. Там, со двора, всё вполне видно – рухнули две «парадных» старого доходного дома, с шестого по первый этаж, убогий флигель уныло желтого цвета. Цвет можно понять только по обломкам – самого дома нет, зато вокруг, на машинах, спортивной площадке, стыдливо грязном подтаявшем снегу – серо-белая пыль. Спасатели тоже в этой пыли, уже не бегают – а устало ходят. Включили яркий прожектор – и ощупывают пятном света стены домов, стоящих впритык к рухнувшему флигелю.
Ему всегда были интересны питерские дома. То, что таких больше нет нигде, он понял еще в детстве – когда приезжал сюда с Заполярья на каникулы. Дворцы его не особенно впечатлили – кроме одного беззастенчиво розового, похожего на слишком сладкое пирожное, что стоит у Аничкова моста на Невском. А вот дома – такие разные, часто обшарпанные и явно уставшие, но вставшие одной стеной на болоте, как забытая своим предводителем армия – они многое видели и могли рассказать. Вот в том, коричневом на Большой Зелениной – в блокаду жила семья людоедов, об этом знали все в округе, поэтому и запрещали детям ходить туда. А этот, серый, у Некрасовского сада, похожий на ассирийский алтарь, был задуман как самый передовой и прогрессивный, здесь должны были быть механические прачечные и пылесосные станции, а в мансарде – общественные помещения для тусовок жильцов. Только реализовать всё это помешала революция – большие современные квартиры поделили на коммуналки, в которых не было даже санузла. Большинство питерских домов в историческом центре как будто стесняются того, какими они были или могли бы стать – и вынуждены прятать свои раны и язвы за рваными зелёными сетками, изредка скидывая на головы прохожим куски дореволюционной штукатурки и клеймёных кирпичей.
Рухнувший дом был на Гороховой – и это был ничем не примечательный доходный дом в стиле «эклектика». Мозаичные полы в его парадных давно истёрли и залили цементом, облицовку каминов – растащили по дачам, и даже ажурную ковку лестничных перил спилили, где смогли. В этом ничем не примечательном доме любили и ненавидели, сочиняли стихи и доносы, рожали детей и убивали по пьяни. Там устроили хостел, где можно переночевать за тысячу рублей, там в коммунальных и в снова отдельных квартирах жили люди – пожилые, которые уже ничего не хотели менять, и молодые – которые пытались поменять свой старый дом, сдирали с уставших стен по пять слоёв старых обоев и красили их модной краской. Но их дом рухнул, потому что устал стоять.