Здесь Вовик удивил, начал смеяться. На такую реакцию Светлана никак не рассчитывала. Свои слова сказала глядя куда-то в стену, а теперь вперилась в мужа и не могла отвести взгляд. Тот смеялся задорно, от души, повалившись, в конце концов, на стоящее рядом со шкафом кресло.
А ночью начался кошмар. Раздался стук в дверь. Открыл Вовик. В комнату прошел Федор Палыч. Грубо спросил:
– В чем дело?
Светлана резко очнулась от сна, окуталась знойным негодованием.
– Это я хочу спросить, в чем дело?
– Какой еще австрияк, куда ты собралась?
Светлана быстро взглянула на Вовика, в тело ворвалась ненависть. Встала, набросила халат:
– Что происходит! Вы с какой стати врываетесь в мое жилье, и что это за допрос?
– Это мое жилье, сучка, и вопросы буду задавать я, – Федор Палыч смотрел тяжело и немилостиво.
Светлана расхохоталась и тут же захлебнулась от звонкой, нестерпимо жгучей пощечины. Она кинулась на мужчину, устремляясь вцепиться в лицо и задохнулась от громадного удара в живот.
Федор Палыч бил, она не могла кричать. Вовик, после колебания, прянул преградить, но его простенько повязал громила охранник. Сразу за первоначальными болью и шоком навалилось безмерное удивление, непереносимое чувство нереальности происходящего. Только когда двое охранников подвели ее к машине и впихнули на заднее сиденье, нагрянул ужас. Не перед смертью или истязанием – она об этом не думала – оттого что шла безвольно, не помышляя ни позвать на помощь, ни молить о послаблении.
Светлана не поняла, куда ее привезли, это не была квартира Палыча. Уж бледнело небо, окружающее покрылось очертаниями, в парке или лесу возник одинокий домик с прячущимися за ним постройками. Вообще говоря, было безразлично, тело, распятое болью, безнадежностью, плавало в густом сусле унижения.
Отчетливо помнила, как уже за рассветом долго говоривший что-то Федор Палыч – они находились вдвоем в комнате, Светлана сидела на диване, поджав под себя ноги – присел рядом и ласково, как делал не раз, обнял и девушка подалась, во всяком случае, не сопротивлялась.
В те дни он говорил чудовищно много. Света и предположить не смела, что человек может столько трепаться, но еще меньше догадывалась, что сама способна на состояния, которые случились. В первый же день Федор Палыч предложил кокаина, и женщина кивнула головой.
– Ты хочешь, в конце концов, посадить меня на иглу.
– Милая моя, неужели ты не понимаешь, я только хочу попрощаться.
Вскакивал, взволнованно шагал по комнате.
– Я полюбил, теперь это безоговорочно. Уж упоминал, такое случалось, но сейчас иное. Нет возмущения, потому отпускаю. Ты первая, кто уйдет против моей воли… Мне нужна неделя, всего неделя. – Дяденька садился, зарывался в ее волосы. – Не пытайся убежать, будет хуже.
– Я не пытаюсь, – со слабой улыбкой отвечала Света.
Это были неимоверные дни. Присутствовало все: восторг, ненависть, благодарность, отвращение. Накатывало наслаждение мелочами. Трещинка на стене становилась вершиной вещей, шквал постижения терзал организм. В другой раз заворожила спортивная передача по телевизору, целенаправленный удар и полет мяча представлялись последним достижением человечества. В какофонию превратилась попавшая на бой часов музыка… Очень нравились походы в туалет, производилось нечто глубокомысленное.
В небольшой миг захлебнулась от ненависти к Вовику – «Хипесник!» – тут же сникла: «Нет, он, по идее, славный малый. Зря Лиза умерла».
Почти все время ходила голой, редко набрасывала халат. Федор Палыч много фотографировал: снимал ее в акте с охранником, тот – Свету с Палычем. Говорили, много говорили. Раз, движимая выскочившим воспоминанием – беседовали на религиозные темы – покусилась:
– Я знаю, и ты, и Румянцев были на исповеди у священника. Зачем?
Вроде бы стушевался:
– Ерунда, какие исповеди…
Андрей, между прочим, появлялся. Подосадовал в короткое отсутствие коллеги:
– Пора тебе отсюда вырываться. Зря я вас спонталычил, не рассчитал.
Собственно, он и вывел из кошмара. Однажды посадил в машину, дал одежду, увез в Будапешт. Кстати, находились на территории завода. Неделю почти безвылазно провела в гостинице. Румянцев давал снадобья, нейтрализовал – впрочем, особенных мучений не наблюдалось. Много спала. Андрей появлялся каждый день: еда, то-се. Он и привез вещи.
Когда Светлана пришла в себя, ни стыда, ни отвращения, ни отчаянья, ни злости не испытывала. Присутствовала усталость, безмерная. Было невыносимо ехать в Россию, добилась Гехта, он, оказывается, располагался неподалеку. Увез к себе.
***
В Австрии Светлана пришлась кстати. Вводили в курс, месяца через два было назначено ехать в Москву и приступать к обязанностям. Жил Гехт на окраине Линца в большом аристократическом доме. С женой и девятилетней дочерью. Обслуга, гувернантка. Определили комнату, уют бесконечный.
Через месяц нашли мертвой. Обнаружили в городе, мрачном закутке. Скончалась от черепно-мозговой травмы. Гехт нашел ее в морге, через три дня. Основной версией выдвинули ограбление, поскольку из дома Светлана ушла с сумочкой и драгоценностями на себе, все исчезло.
