Когда на такси подъехали к дому Павла, по коже Светланы проползла изморозь. Павел ее приходу не удивился, это приподняло. Тут же затеяла искать в нем напряжение, и какие-то оттенки, вроде бы, просматривались.
– Я о вас слышала, – сообщила супруга Павла, приличная, раскованная особа. «Мило», – подумала Светлана и не смогла унять желания пристально вглядываться в нее.
Здесь же находился приятель Павла, у которого гостевали. Особой щекотки в себе Светлана не обнаружила.
Вечеринка была скучноватая, обычной остроты, веселья от Павла не исходило. Просили почитать стишки, наотрез отказался. Правда, поведал анекдот, который придумал «надысь». История восторга не вызвала, а жена его так и сомнение в новизне высказала. Говорили больше о вещах серьезных.
– Ты помнишь Ганю, Пашка, – азартно рассказывал друг журналиста. – Воротила стал страшенный, а ведь фонарь фонарем был, только что отчаянный.
– Слыхивал.
– А я видел. Пообщался недавно, испил рюмочку. И спрашиваю, вот ты мафий, неужели греет такая власть, пропитанная страхом, нелюбовью народа? Отвечает: я не шибко грамотный, а выражу мнение. Есть, брат, отрицательное обаяние. Человек темен, и не тем, что низменного в нем много, а тем, что себя не знает. Я-де спрашиваю одного профессионала насчет моделей: как может порядочный человек позариться на эти жерди и мощи? Тот: а с кого человек берет моду? Ну, рассуждаю, артисты, вообще звезды… Именно. Они удачливей, они высоко. Так вот, модели такие потому, что они… выглядят выше. Выглядят, разумеешь?… Вот политик. Все знают, что врет мужик, ловчит. И он не скрывает. Но в том и прелесть, чтоб сыграть на подкожном, пощупать психику. Так что ты, толкует, грамотный, а я мудрый.
– Да. Насчет вранья такой эпизод… – как-то неспособно забеспокоился Павел. – Прихожу со скамьи наниматься. Редактор посмотрел хитро и дает задание написать очерк об одном дядьке. Предупреждает, мужик вредный, но изладить надо с душой. Отправился к прототипу. Омерзительно – когда я за порог вышел, отчаянно захотел в душ. Маялся, маялся, но куда денешься, пошел врать. И, знаете, возбудился до вдохновения. Годишься, было сказано.
Выглядело неудачно.
– Вот образчик ангажированности прессы, – шутейно заметила одна дама.
– Это ли… – совсем насупился Павел.
– А мы все препираемся, – обиделась дама.
Павел усмехнулся:
– В самой среде отрицать давно неприлично. А собственную продажность мы оправдываем, покупая других.
Пошли прения, более менее разогрелись. Света предпочла не соваться, ее заведомо сковывало, и кроме слов, обращенных к Гехту, путной фразы не уронила. Там был момент. В ходе прений Павел все-таки возбудился, нашел монолог:
– Журналистика – занятие сугубо женское. Есть ходячая мулька: «Журналист – проститутка, поэтому популярен». (Кто-то вставил: «Для журналиста грязь – лакомый кусок».) Да… Свобода, что ближе мужику, отсутствует, уже самый стиль ограничивает. Информация. Понятно, что женщине добыть таковую легче, ей охотней откроются. И вообще, журналист – посредник, стало быть, спекулянт… – Говорил, впрочем, суконно. – Даже разговоры о четвертой власти – сплошное кокетство, женская черта… Нет, конечно, власть присутствует. Скажем, берете интервью. Подопытный невольно хочет показаться лучше, подстраивается. Но и здесь писака выбирает не того, кто интересен, а кто выгодней… Кстати, и проститутка и щелкопер – люди публичные. – Здесь он конфузливо и неуместно хихикнул.
Может, не сама тирада, а как стушевался после нее Павел, создали короткое молчание. «Да это же он обо мне говорит», – загорелось внутри Светланы, и странно, нестерпимо захотелось побыть вдвоем. Но и неясный испуг присутствовал.
Ушли не поздно. До гостиницы по предложению Гехта шли пешком. В постели, взрыхлив волосы и оставив там руку, уставилась в сизый потолок; потрогала прошедший день и румяного не разглядела. «Гехт на месте», – подумала вяло: на послезавтра оговорили встречу. Абрисно, неуловимо маячил Павел.
Утром обратно звонил Наум Антонович, согласовал день. К концу беседы при том углядела Светлана в своем голосе капризничающую нотку, тут же, впрочем, усмиряя ее. Нынче Наум устроил подопечным сводную экскурсию, и, потаскавшись с ними до обеда, Светлана отпросилась: Дьюла, второй пришелец, трохи по-русски мараковал.
Принялась гулять. Долго курила, сидя в скверике, отскабливала с подошв налипшие почки. Мимо праздно поспешала сплошь безглазая, в непроницаемых очках, молодежь. Прошествовала, гордо неся сигарету, отроковица – без ягодиц, в обвислом модном хламе и с мутными от осыпавшейся перхоти ключицами. Неподалеку сидела на кошмах с грудным младенцем на разваленных коленях молодая равнодушная таджичка, поодаль ребятня, счастливо галдя, побиралась. Привередливый воробей озабоченно топтался подле оставленного голубем следа и нелогично упорхнул. Подсел нелепый, похоже, наркотичный юноша. Задал вопрос:
– Вы мечтать любите?
– Со страшной силой, – подчинилась Света.
Говорил странные, тревожные фразы. Попросил перепихнуться.
– Пошел вон, – предложила девушка. Неотрывно смотрела вослед.
