Ближе к завершению молебна пришла Вива с мальчишкой, одетым в великоватый костюм. Он был страшно бледен и ошеломлен.
Фрэнк тоже пришел с опозданием. Он стоял по другую сторону прохода, такой красивый в своем кителе, что Тори вонзила ногти в ладонь, чтобы не заплакать.
Прошлым вечером у них был разговор, страшно обидевший ее, хотя Фрэнк никогда и не узнает об этом.
Они прогулялись вокруг палубы, и все было полно романтики – соленые брызги, пароход, словно сказочный замок из стекла на фоне звездного неба. Она подумала: «Если он собирается поцеловать меня, то пусть это произойдет сейчас». Но вместо этого он посмотрел на черную воду и вздохнул с такой тоской, что она спросила, как ей казалось, небрежным тоном: «Фрэнк, что вы сами собираетесь делать после приезда в Индию? Ведь вы, словно сфинкс, молчите об этом».
Он безучастно посмотрел на нее.
– Я? Ну, если я сфинкс, то без секретов. Я знаю, что задержусь на несколько недель в Бомбее, заработаю денег и отправлюсь на север, чтобы заняться там исследованиями.
– Той самой лихорадки с трудным названием?
– Да, гемоглобинурийной лихорадки, – мрачно сказал он. – По-моему, я уже говорил – ужасная болезнь и плохо изученная до сих пор.
При других обстоятельствах она, возможно, и попыталась бы его разговорить.
– Какая вы милая, – печально сказал он. – Вам так все интересно!
– А вам нет? Да ладно, Фрэнк, не может быть. Ведь это такое замечательное приключение для всех нас.
– Не совсем, – ответил он. Закурил сигарету и, нахмурив брови, выпустил дым.
В следующие пять минут она услышала от него, что она потрясающая, милая девушка и прочее, и прочее, что при нормальных обстоятельствах как раз в такую девушку он бы и влюбился, но что он любит другую.
Тори заставила себя кивнуть и растянула губы в улыбке.
– Я знаю ее?
Он отвернулся.
– Нет. Не думаю, что ее кто-нибудь знает. – Он сказал что-то еще, но его слова унес ветер, и она их не расслышала. Но потом он повернулся к ней и заговорил с неподдельным отчаянием в глазах: – Как я ни старался, может, даже чрезмерно, но она как замороженная, вся закрытая, а я теперь не могу выбросить ее из головы. Ох, Тори, зачем я рассказываю вам все это? Как мило с вашей стороны, что вы меня выслушали.
– О чем вы говорите? Для чего же тогда нужны друзья? – Она даже пошутила. – Это то, что моя мать называет секретами дверной ручки. То, что ты неожиданно для себя рассказываешь, уходя из комнаты. А ведь это наша последняя ночь на пароходе.
На палубе никого не было, и он легонько поцеловал ее в кончик носа. Поцелуй доброго дядюшки.
– А чего хотите вы, милая девушка? Любви? Детей? Веселых вечеринок с друзьями?
– Нет. – Ее задели эти слова. – Большего.
– Не обижайтесь. – Из его глаз исчезла тоска, и теперь он внимательно смотрел на нее. – Тогда чего?
– Я не знаю, Фрэнк. – Горестный туман застилал ее сознание, но потом он рассеялся, и, когда она взглянула на Фрэнка, на миг ей почудилось, что он ее недруг.
– Хочу чего-нибудь основательного. Работу. Чего-то такого, что останется с тобой, чего нельзя отнять.
– Эге, да вы суфражистка, – с горечью заметил он, – или Вива и до вас добралась?
– Дорогая, – Роза ткнула ее в ребра, – перестань таращиться.
– Я не таращилась, – буркнула Тори, с трудом оторвав взгляд от Фрэнка.
– Таращилась, – прошипела Роза. – Просто
Они теснее прижались друг к другу, подруги до конца дней.
Они спели «Путешествие пилигрима»[46], потом «Я клянусь тебе, моя страна»[47]. Найджел, сидевший по другую сторону от нее, пытался ее рассмешить и пел дискантом.
Милый, ласковый, умный, забавный Найджел. Вот такой мужчина нужен ей в мужья. Заикание привело его в ее лигу. Она сжала ему руку. Бедный Найджел.
Потом музыка замолкла, и, когда капитан встал, она снова услыхала, как замедлился гул пароходного двигателя. Капитан, торжественный в своем парадном мундире, попросил всех соединить ладони в молитве. Он молился за мир в этот трудный период индийской истории. Он молился за мир и благополучие короля и за славную Британскую империю, крошечным фрагментом которой они внезапно себя почувствовали.
