Гата рассмеялась – как стая воронья раскаркалась. А я так по ней соскучиться успела, что для моего уха это было настоящей песней.
– Давай помогу, бабушка, – я перехватила у знахарки корзину и позволила ей ухватиться за мой локоть.
Вместе мы заметно отстали от процессии, вдобавок Гата надумала у статуи Триглава остановиться. В Китеже люду много было со всех уголков Великолучья, и идолы Триглава для нас были не в диковинку, но я знала, что ему поклоняются народы прибрежных краёв.
– По дому скучаешь, бабушка?
– Первое время скучала, особенно по родителям, а сейчас то уж и тосковать не по кому. Хожу к нему по старой памяти, – охотно отозвалась старушка.
– По родителям? – встрепенулась даже. – Разве драконы не только сирот забирали? Неужели тебя у родителей забрали?
Совсем не вязалась история Гаты с добрым образом драконов-спасителей, что мне тут нарисовали. Так, крали они девушек, или нет…
– Проныра, уже всё-всё разнюхать успела? – по-доброму засмеялась Гата, но продолжила: – Когда драконы в мою деревню пришли, я уже замужем была. За три года ни одного наследника мужу не подарила, решил он от меня, нахлебницы, избавиться, да не просто драконам отдать, а ещё и денег за мою продажу выручить. – Я только ахнула от её слов, вот как в жизни бывает. – Знала я не понаслышке, что в драконий хребет забирают только девиц незамужних, к самому страшному готовилась. Думала, откажут сейчас мужу, он и прибьёт меня на месте. А старший из драконов глянул на меня так, словно душу наизнанку вывернул и как было обратно засунул, отсчитал монет муженьку моему и забрал, даже не позволив домой зайти за вещами.
По морщинистой щеке Гаты скатилась скупая слезинка, оставив корзинку на траве, я порывисто обняла бабушку, целуя в висок.
– А почему же родители не вмешались?
– Я была уже не их забота. Да я, честно говоря, и не просила помощи ни разу, стыдно было. Слухи до меня дошли, что не принесло золото счастья моему мужу, поплатился он за него своей головой.
Наобнимавшись, пошли мы дальше к капищу, тёмному гроту, под землю уходящему. Сегодня по всему периметру горели свечи, их пламя танцевало, извиваясь в полумраке, и вздрагивало каждый раз, когда со свода падали капли вниз. Здесь, в пещере, были статуи Мокоши, Роженицы, Лады, Деваны, да много кого ещё. Каждая была усыпана самыми разными гостинцами. Гата вручила мне свёрток с подарками и подтолкнула вглубь капища. Сама знахарка пошла к Матери – сырой земле.
– Бабушка, а к кому идти? – тихо шепнула, чтоб остальные не слышали.
– Да к кому сердце потянется, туда и ступай.
Потопталась немного на месте, да пошла вглубь грота. Огибала стайки девичьи, не хотелось с чужими молитву свою делить. Пещера сужалась, виляла то вправо, то влево, пока не вывела меня к одинокому капищу Живы. “Жизнь несущая”. Самое то, для той, что пока только и делает, что рушит всё вокруг: свою судьбу да жизни людей дорогих.
Подарков в ногах юной красавицы было немного. Обиду держали на неё местные за тяжёлые испытания, выпавшие на их долю.
Опустилась я на колени перед ней, чтобы разложить дары, да чуть не зашипела от боли. Впилось что-то острое и твёрдое прямо в ногу, за цветочным покрывалом и не видно, что именно. Запустила руку в ворох соцветий и выудила медальон резной да с позолотой, слишком уж хорошо мне известный.
Грешно это – в чужих дарах копаться, подношения забирать, хлеба ведуний лишать. Только не сдержалась я, вещь, как никак, моя отчасти. Щёлкнула замочком и открыла маленькие створки.
Я и вспомнить не могла, когда меня рисовали. Совсем мама ещё была на портрете, едва десятый год разменяла, наверное. Вот уж княже небось обрадовался такой невесте. Теперь понятно, отчего на свадьбе Всеславы коршуном на меня глядел Радимир – неужто с портретом сравнивал? Понравилось ли или расстроился?
Понравилась бы, так не бросил бы медальон в капище. А что, если нарочно оставил?
Что же просил Радимир у своей покровительницы?
Вернула я чужое подношение на место, засыпала цветами, чтобы и другие, не ровен час, не наткнулись бы. И лишь напоследок шепнула красавице-Живе:
– Помоги мне исправить мои ошибки, прошу.
Гата ждала меня уже у самого выхода, покончив с делами гораздо раньше моего.
– Сколько ж грехов у тебя, егоза, что так долго отмаливала? – посмеялась надо мной знахарка.
– Я, бабушка, Мирославу обидела, – покаялась я старушке, легче мне стало после капища в ошибках своих сознаваться.
– Дело молодое и поправимое. Вы ещё сто поссориться успеете, главное, чтобы помириться успели хотя бы на один раз больше.
– Как же мне её прощения выпросить? Она даже видеть меня теперь не хочет, всё время прочь отсылает.
– Чем провинилась то хоть?
Я только виновато опустила плечи, язык не поворачивался признаться Гате. Что мне ей сказать? Крутила хвостом перед чужим женихом? Или что своё счастье в чужом разглядела?
– У Мирославы сердечко доброе, ты, главное, правду ей скажи, а она всё поймёт.
У замковых ворот мы с Гатой распрощались, пообещав передать от меня привет Макару и Игнату, бабушка пошла в сторону города.