И так я, и эдак крутила книгу, не было у легенды продолжения. Чинным порядком шли дальше даты правления князей и их заслуги. Будто подмастерье, что писал со слов летописца, нагоняй получил и больше от курса намеченного не отклонялся.
Что бы это могло значить? Что за люд тут живёт, как перевёртыши из детских страшилок?
Больше томиться не стала, уж и так рассвело, пока читала. Книгу спрятала под подушку и только после отправилась к Мирославе. Ранняя пташка уже сидела у окошка, с большим интересом разглядывая что-то во дворе. Да так увлеклась, что даже меня не заметила.
– Доброе утро. Тебе чего не спится?
Мой голос всполошил девушку: она подскочила, попыталась было заслонить спиной окно, а уж покраснела, как маков цвет. Я бы не я была, если б не попыталась заглянуть ей через плечо.
А во внутреннем дворике было на что поглядеть сегодня. Папенька мой, Великий князь Благояр, и сам на радость и потеху людям военные смотры устраивал, да бои показательные, но подобного зрелища я в Китеже не видывала.
Ох и холёные вои у князя Радимира, как на подбор богатыри. Разбившись по парам кружком, дрались они друг с другом врукопашную. Пот серебрился по их спинам, груди тяжело вздымались с каждым броском и выпадом. Зрелище явно не для приличных девиц, только мы с Мирославой стояли у окна, как вкопанные.
– Ай, хороши, словно Ладой поцелованные, – промолвила, не сдержавшись. Взглядом блуждая по стройным рядом, наткнулась на Радимира. Дыхание в груди спёрло, свет померк и до одного его сузился. Не дрался княже, танцевал, смертельную опасность за усы дёргал, дразнил и она ему всё прощала, как по уши влюблённая женщина. Словно кролик заворожённый глядела, как мышцы перекатываются по литому телу.
– Всё одно, что на небесное светило глядеть: любоваться можно сколько угодно, а взять никак, – вздохнула Мирослава. На щеках ещё вчера хворающей девушки розовел румянец, да глядела она вовсе не на молодого князя. Вниманием и сердцем Мирославы завладел кто-то другой.
– Айка, пригнись, – потянула меня вниз девушка.
Помедлила, не сразу в толк взяв, что от меня требуется, повернулась опять к арене самодельной и чуть со стыда не сгорела, наткнувшись на насмешливый взгляд князя.
– Ой, – припала к полу, задевая Мирославу. – Заметили!
Мы обе, не выдержав, рассмеялись. Было в этой шалости что-то глупое, детское, что-то эдакое, позволяющее хоть на миг забыться от проблем и обязанностей. А у каждой из нас последних вволю имелось.
– Что теперь будет? Наругают меня?
– Как же, думаешь, выперлись под окна наши, чтобы никто за ними не подглядывал? – захихикала Мирослава. – Традиция у нас такая, как смотрины вроде. Девицы незамужние в окошко глядят, да приглядываются.
– А что же ты? Приглядела кого?
Мирослава враз посмурнела.
– Прости, лишнее спросила, не подумала, – и то правда, не подумала о том, какую боль мои слова могут причинить человеку другому.
– Что это у тебя тут? – Мирослава указала на мою щеку. Провела ладонью и наткнулась на засохший комок припарки знахаркиной. До чего утро выдалось – не заметила даже. – Полынница горькая?
– Не знаю, – мне прежде и в голову не приходило, состав чудо-средства выпытывать. – Бабушка Гата, знахарка, приготовила и наставления дала: каждую ночь исправно пользовать.
– Точно полынница, – принюхалась Мирослава, – её горький запах ни с чем не спутать. В наших краях трава редкая, Гата за ней специально спускается, никому из подмастерьев не доверяет такую важную работу.
– А что же в ней важного такого?
– Целебных свойств её и не перечесть, но в неумелых руках она и ядом станет и погибелью для земель наших. Мы обычно вытяжку пьём в дни особые, чтобы не слышно было, как кровь зовёт, – последнее Мирослава почти прошептала.
– А без неё, что же, драконы учуют? – никак яркое воображение сыграло со мной злую шутку. Хотела бы я, чтобы Мирослава рассмеялась, глупой меня назвала, а она лишь кивнула. – А если убрать полынницу? То, что же?