Она заказала чай со льдом у Эмери, который навис над ней не столько как добросовестный бармен, сколько как мужичок, интересующийся, что там под льняной блузкой. Положив ладони на барную стойку, он подался вперед — не сказать, чтобы с вожделением, — в ее направлении. Даже Шери проследовала мимо и покосилась на него широко раскрытыми глазами, будто предупреждая: мол, следи за собой, приятель. Это подтвердило мою догадку, что они любовники.
Эмери поставил на стойку перед нами корзинку с чипсами и мисочку сальсы.
— За счет заведения, — объявил он с характерным акцентом и провинциальной жестикуляцией, не без самоиронии и по-европейски элегантно, а затем удалился обслужить кого-то другого.
— Вы, наверное, ему нравитесь, — заметила Коулмен, показывая на чипсы, с едва уловимой грустинкой, возможно от мысли, хорошо ли иметь своего собственного бармена.
— Да он меня даже не знает. Это он с вами флиртует.
Эмери принес чай со льдом, положил чайную ложку на салфетку и подвинул ей поближе контейнер пакетиков с сахаром.
— У вас есть собака? — Коулмен, наверное, вспомнила о Барки.
— Мопсы.
— Хорошие?
Я не была уверена, что она имела в виду, поскольку до мопсов собак никогда не держала, но ответила:
— Замечательные собачки. А у вас?
— Когда я была маленькой, у нас был миниатюрный шнауцер. Дункан. Он спал со мной. — На этом светская болтовня угасла. Коулмен была слишком серьезной, чтобы обладать талантом вести ее. — Наша беседа с отцом Флойда оказалась пустой тратой времени. Полная бессмыслица.
— Прямо как убийство из похоти. Эти люди мыслят совсем не так, как мы.
— Как вы сказали, нам надо больше.
— В подобных беседах порой не сразу разглядишь самое важное, зачастую понимание приходит позже. Просто носишь в голове столько информации, сколько можешь, и иногда вдруг проясняются связи. Мы вроде тех мусорных баржей, заваленных информацией, и порой твоя жизнь зависит от этих связей.
Коулмен поставила локоть на барную стойку, а подбородок уткнула в кулак — прятала улыбку, что ли? Она пристально глядела на меня, будто впитывала инструкцию, которую я ей предлагала, но глаза выдавали — в них я видела только что-то похожее на вежливое терпение. Может даже, Лаура мной восхищалась, но подлизой она не была. Так что я не стала изображать покровительницу. Бог свидетель, Коулмен никогда не вела себя со мной, как с пожилой и уже мало на что пригодной, и заслуживала такого же уважения.
— Мне все еще не верится, что я познакомилась с Дэвидом Вайсом. Он был колоссальным, как вы, как, ну…
— Динозавром? Шучу, — перебила я и заметила, что ничуть ее не смутила; может, даже слишком рано подняла тему «пожилой и малопригодной». — Мы пришли в Бюро одновременно. У него уже была докторская по психологии, и его назначили в новое «поведенческое» подразделение. Мы прозвали его Зигмундом, потому что…
— Фрейд. Остроумно.
Терпеть не могу повторяться. Говорят, последствия стресса. Я прикончила пиво, сказала «нет», когда Эмери подсуетился и предложил повторить.
— А как кличут вас? — поинтересовалась я, желая сменить тему.
— Снежок. Только не из-за лица.
— Как в…
— Чиста, как первый снег. — Она закатила глаза, я же старательно сохраняла на лице выражение вежливого внимания, вспомнив подозрение Зигмунда насчет Лауры и общественного защитника. — Слышала, доктор Вайс называет вас Стингер. Почему?
— А вас по-прежнему будут называть Снежком, когда Моррисон узнает, что вы работаете не по инструкции?
Вместо того чтобы задуматься над грозящими неприятностями с начальством, Коулмен выдала афоризм:
— Иногда приходится выбирать: строго следовать правилам или делать то, что надо.
Пора напомнить ей то, что я велела себе не забыть.
— Вы напоминаете мне стрелку компаса. Сбить вас с толку может только благородство.
Она пропустила мои слова и вновь сменила тему:
— Знаете, меня всегда интересовала одна вещь: Вайс в своей работе столько уделил внимания делу «Шоссе-66», но ни разу не упомянул о Джессике Робертсон.
— Когда он писал книгу, она числилась пропавшей без вести всего восемь месяцев. Он не слишком эмоциональный, но, думаю, даже Зигу она была очень дорога. Как и многим, между прочим.
— Почему?
— Она была по-детски непосредственна и даже внешне напоминала девочку: на расстоянии легко сходила за тринадцатилетнюю. Никогда не извлекала выгоды из недостатков других — достоинство это, вы наверняка знаете, неизвестно на такой мельнице эгоизма, как Бюро. Одна из тех редких женщин, которые могут быть слишком дерзкими, но почему-то желания влепить им пощечину никогда не возникает. Ее хотелось беречь…
И на этом о Джессике хватит, подумала я. Что там она говорила о собаке и кличке? Вовсе не светская болтовня, а попытка дать мне раскрыться? Неплохо, Коулмен. Я не добавила, что называла Джессику Новобранцем, а она меня — Учителем.
Коулмен, наверное, почувствовала, что я сказала все, что хотела, и не стала продолжать тему.
— Я принесла копии некоторых материалов по убийству — из раздела с полной информацией о Линче. Она в машине.
