Маша послушно глянула на Костика. Что-то изменилось за перерыв — в их задиристом братце исчезла обреченность. Чуда не случилось, он все еще пропускал удары и никак не мог пробить блоки Нежной, но теперь казалось, что ему плевать. Движения стали легче, он будто играл в мяч, а не дрался. Забавлялся, а не проигрывал. И ловко транслировал это зрителям, театрально хватаясь за сердце после каждого прилета или кланяясь, когда успевал увернуться. На самом деле это требовало куда большей сосредоточенности, чем просто пытаться удержать оборону.
— Что ты ему сказал? — зашептала Маша в Димкино ухо.
— Что он уже все продул и терять ему больше нечего, — пожал плечами тот. — Напомнил, какие представления устраивал Сенька, когда не был готов к уроку. Ну помнишь, на истории он как-то раз сплясал у доски «калинку» вместо рассказа про отмену крепостного права.
Нежная тоже просекла смену тактики, стала делать паузы, позволяя Костику кривляться. Она прекрасно знала, на чьей стороне преимущество, и могла позволить себе некоторое великодушие. А потом, когда Маша уже почти смирилась со счетом 25:7, расслабилась и решила, что нет у Арины никакого блуждающего ума, а обычные бредни, все снова изменилось.
Костик что-то крикнул Нежной, его голос заглушил оркестр. Но это произвело эффект: Фея-Берсерк, словно взбесившись, нанесла серию столь мощных ударов, что Маша завопила. Голова Костика моталась от каждого удара, как будто шея превратилась в веревочки, а потом и весь Костик отлетел в сторону и рухнул на пол. И остался лежать.
***
В медпункте было так много белого, что Маше казалось, еще чуть-чуть — и она ослепнет.
— Батюшки, студента с боевки поколотили, вот уж невидаль! — весело сказал Айболит. — Исключительный случай, медицина тут бессильна, будем резать, не дожидаясь перитонита. Выпейте-ка валерьянки, голубушка, а то нашатырка у меня закончилась.
Маша молча взяла из его рук стакан. Их штатный медик, Петр Семенович Арбузов, был круглым добряком с блестящей лысиной и вечно оторванными пуговицами на халате. Удивительно, но, по слухам, прозвище «Айболит» ему подарил сам Лавров в бытность аспирантом. Юмор состоял в том, что пациенты, состоящие из студентов, считались вроде как не совсем людьми.
— Так, значит, все будет хорошо? — спросил Димка.
— Ну, конечно, голубчик, ну конечно. Мы на прошлой неделе человеку ухо присобачили на место, и заметьте, безо всяких иголок и ниток. Новейшая разработка нашего университета! А вашему брату даже ничего не оторвало, — с некоторым сожалением заметил он. — Ну сотрясение, это пройдет, милый мой.
— Мы должны добиться увольнения Феи-Берсерка! — яростно заявила Маша. — И Циркуля тоже. Его наговоры не работают!
— У-у-у, мартышка наносит ответный удар, — присвистнул Олежка. — Пойдем-ка, Маруся, прогуляемся.
— Но Костик…
— Пусть пациент отдохнет в тишине, — сказал Айболит. — Вот этот молодой человек выглядит так, как будто умеет помолчать несколько минут и не путаться под ногами.
— Обещаю не путаться! — отсалютовал Димка и плюхнулся на свободную койку, поудобнее взбив подушку под макушкой. — Олег, накорми там Машку чем-нибудь, может, она от голода звереет.
Костик, на лице которого лежала блямба со льдом, одобрительно угукнул.
— И принесите мне потом сока, — чуть заплетаясь голосом и шепелявя, прогундосил он. — Ананасового. И, Маруся, не нападай на Фею, я без претензий.
— Почему вы себя ведете так… — Олежка подхватил ее за локоть и утащил в коридор, — как будто ничего не случилось?! Она причинила ему физический вред! В учебном бою! Это недопустимо!
— Совершенно с вами согласна, Рябова, — прозвучал сухой голос в конце коридора, и ректорша процокала навстречу. Маша уставилась на ее шпильки, пытаясь разглядеть, не остается ли от них дырок в полу. Вроде ничего такого, но вполне могли бы быть. — Инна Николаевна, безусловно, превысила свои полномочия, и мы внимательно рассмотрим произошедшее. Позже я лично доложу о результатах Валерию Андреевичу.
И валерьянка у них тут была просроченная, потому что Маша ни в какую не собиралась успокаиваться:
— И Валерий Андреевич вам скажет, что Костик сам напросился! Он сторонник жесткого обучения, как будто вы сами не знаете. Нет уж, Алла Дмитриевна, докладывайте Ларисе Алексеевне.
Олежка сжал ее локоть, пытаясь воззвать к рассудительности, но Маша не собиралась быть рассудительной. У нее тряслись руки и дрожали ноги, и она была вовсе не из тех сильных женщин, кто в моменты великих потрясений возглавляет армию. Нет, она относилась к тем, кто впадает в истерику.
— У вас, Рябова, еще нос не дорос мной командовать, — резко ответила ректорша. — Ваш брат совершеннолетний и прекрасно может сам представлять свои интересы. Моя беседа с Валерием Андреевичем будет носить характер доброй воли, не более того.
— Мне все равно, — угрюмо сообщила Маша. — Я просто хочу, чтобы Нежная больше не работала со студентами. Вдруг она еще кого-нибудь покалечит.