Усевшись прямо на галошницу, потому что наклоняться ей было уже тяжело, Ирина сняла с сына комбинезон и ботиночки. Тот, не выпуская из рук оружие, побежал к Гортензии Андреевне, которую очень любил.
– Ах, какая у тебя сабля! – восхитилась старушка, поднимая Володю на руки. – С таким защитником нам ничто не страшно. Ну все, дорогой мой, беги, братику покажи.
Володя с диким топотом унесся, а Ирина тем временем расстегнула молнию на сапоге.
– Ира, вы себе не можете представить, что я узнала! – продолжала Гортензия Андреевна драматическим шепотом. – Новость настолько сенсационная, что я поехала к вам прямо без звонка, надеюсь вы мне простите эту вольность.
– Ну что вы, наш дом – ваш дом!
– По дороге я заглянула в универсам и в жесткой борьбе урвала сосиски, так что вопрос ужина снимается с повестки дня.
– Ой, это вот прямо радостная новость, – отдышавшись, Ирина расстегнула молнию на втором сапоге.
– Я думала застать вас дома, но Егор сказал, что вы гуляете, и я взяла на себя смелость почистить картошку.
– А это радость в квадрате.
Ирина попыталась встать, но не смогла с первой попытки. Гортензия Андреевна протянула ей руку.
– Давайте, Ирочка, раз-два! Так вот, если вы против того, чтобы я хозяйничала у вас на кухне, смело мне об этом скажите. Я совершенно без обид.
– Что вы, мне очень приятно. Только вы меня балуете.
– Так, а что еще прикажете с вами делать? – засмеялась старушка. – И давайте тут поставим точку в обмене пустыми любезностями, а перейдем к делу. Я действительно такое узнала, что вы ахнете.
Сгорая от любопытства, Ирина проследовала за Гортензией Андреевной на кухню, где уютно булькала на плите кастрюля с картошкой, а на доске лежал недорезанный бледный тепличный помидор.
– Так вот, Ирочка, – взявшись за нож, старушка выдержала длинную паузу, – моя разветвленная агентурная сеть вывела меня не на кого иного, как на родную сестру Горбатенко. Я съездила к ней сегодня после уроков, и знаете, что она мне поведала? Аврора Витальевна на самом деле вовсе не Аврора Витальевна!
– А кто? Немецкая шпионка?
– Практически.
– Начинается… Я не Негоро, я капитан Себастьян Перейра! – хмыкнула Ирина. – Бабка, наверное, просто выжила из ума.
– Не спешите с выводами, Ирочка! Хотя постойте, какую бабку вы имеете в виду?
– Сестру Горбатенкину, кого еще, – заторопилась Ирина, чтобы сгладить бестактность. – Чернов в свое время работал первым секретарем крайкома, его вместе с женой ваши любимые органы под микроскопом проверяли, так что Аврора Витальевна могла быть только самой собой и никем другим.
Гортензия Андреевна покачала головой, ссыпала нарезанный помидор в салатницу и взяла длинный изумрудный огурец с легкомысленным желтым цветочком:
– Чем заправлять будем, сметаной или растительным маслом?
– Как вам больше нравится, – отмахнулась Ирина, которой хотелось поскорее узнать подробности.
Старушка тщательно нарезала огурец, отмерила ровно две столовые ложки постного масла, неторопливо перемешала и только после этого продолжила рассказ.
Во время Первой мировой войны солдат Виталий Горбатенко был тяжело ранен и попал в петроградский госпиталь, где с ним, помимо выздоровления, произошли два события, самым кардинальным образом повлиявшие на его дальнейшую судьбу. Во-первых, товарищи по палате оказались убежденными большевиками. Простой крестьянский паренек впитывал их идеи как губка и через две недели агитации был готов спасать человечество, разбивая цепи капитала, которыми тот опутал мировой пролетариат. А второе, и не менее важное, заключалось в том, что безнадежного солдата пожалела Ксения Бахметьева. Девушка была в родстве с царской семьей, пусть по побочной линии от побочной линии, но тем не менее работала в госпитале сестрой милосердия вместе с императрицей и ее дочерьми.
На выздоровление Горбатенко мало кто надеялся, даже он сам не верил, что поправится, но Ксения ухаживала за ним, тщательно выполняла все указания врачей, подкармливала питательными продуктами, подбадривала, и в итоге Виталий пошел на поправку. Между молодыми людьми возникло теплое чувство, точнее Ксения считала парня кем-то вроде младшего братика, а он влюбился в нее без памяти.
Как ему удавалось сочетать в своей голове любовь к аристократке и большевистские идеи, один бог ведает, но, вернувшись на фронт, Горбатенко стал писать Ксении, а она исправно отвечала ему. Именно Ксения заметила, что у Виталия хороший слог, и посоветовала развивать в себе литературное дарование.
Виталий не признавался в любви, а Ксении, благодаря происхождению и воспитанию, в голову никогда бы не пришло, что какой-то крестьянский сын всерьез притязает на ее руку и сердце. Низшие сословия могут только почтительно обожать и восхищаться.
Она продолжала трудиться сестрой милосердия, а Виталий служил в армии и развивался как большевик.
Незадолго до революции Ксения вышла замуж за блестящего флотского офицера фон Таубе. Он был старше ее на двадцать лет, но Ксения никогда не жаловалась, что ее выдали насильно. Напротив, фон Таубе производили впечатление дружной и любящей пары.
