– Честно говоря, понятия не имею, – председатель достал из кармана пиджака пачку сигарет, взглянул на Ирину и с досадой засунул обратно, – вскоре после исчезновения матери он уволился и уехал вместе с семьей.
– Как это? Куда?
– На какой-то другой ФАП. Подальше от города, зато вроде бы там большое озеро и работающая церковь. Все Копорье пребывало в шоке, потому что специалист он высочайшего класса, людей буквально с того света вытаскивал. Ходили слухи, что он уволился, потому что местные власти отказались выделить ему участок под строительство дома, но я думаю, дело в другом, просто порой под гнетом неотвратимости судьбы человек начинает хаотично действовать, лишь бы только что-то делать. «Им овладело беспокойство, охота к перемене мест», сами знаете.
– И вы все эти годы с ним не общались?
– Нет. Мы ведь были просто приятели, а не близкие друзья. Честно признаться, когда мне позвонил Илья Максимович, я не сразу вспомнил, кто это такой. Ну а там уж по старой памяти обещал, что со всей возможной деликатностью и так далее.
– Надеюсь, что в этом отношении я вас не подвела, – сказала Ирина, поднимаясь с дивана.
Председатель поспешил ей помочь:
– Я рад, Ирочка, что у нас с вами состоялся этот разговор. Не знаю, удалось ли мне вас переубедить, поэтому просто хочу напомнить, что в этом процессе вы честно исполнили свой долг и можете с абсолютно чистой совестью отдаться радостям материнства.
Подойдя к двери, Ирина обернулась:
– Точно мальчик будет? Точно-преточно?
Павел Михайлович ничего не ответил, только загадочно улыбнулся.
Пустые тоскливые и бесконечно длинные дни внезапно закончились. Олеся крутилась как белка в колесе, жалея только о том, что время, как деньги, нельзя отложить на черный день. Как бы теперь пригодились те тягучие часы, когда она не знала, чем себя занять, чтобы хоть немного унять пожирающее душу отчаяние, и просто смотрела в одну точку, понимая, что жизнь кончена…
На третий день, помогая перестелить Сашу в реанимации, Олеся услышала от медсестер слово «овощ» и как-то сразу поняла его безнадежный смысл.
Поэтому она несильно удивилась, когда на следующее утро ей сказали, что мужа перевели в отделение. Это логично, места в реанимации нужны тем, кого еще можно спасти и поставить на ноги.
Как полагалось, Сашу положили в генеральскую палату, но осуществлять генеральский уход за «овощем» явно никто не собирался.
Санитарок остро не хватает, медсестры не обязаны перестилать и кормить, и не заставишь их это делать никакими скандалами и угрозами. Разрешают брать больничное белье, и на том спасибо.
Они с Викой договорились, что Олеся будет приезжать утром и в обед, а Вика вечером.
У Олеси, правда, вертелся на языке вопрос, почему бы Вике из генеральской зарплаты мужа, которая ему все еще исправно начисляется, не выделять нянечке рубль в день, и Саша будет лежать чистенький и накормленный без помощи бывшей жены, которой сто раз дали понять, что она тут никто и звать никак, но она его не задала. Нехорошо считать чужие деньги.
Она поднималась в пять утра, готовила легкую пищу, стараясь, чтобы было похоже на то, что Саша любил раньше, к восьми ехала в больницу, где перестилала и кормила бывшего мужа, потом неслась в школу, потом забегала домой за обедом, и снова ехала кормить и обихаживать.
Врачи говорили, то, что он с таким поражением мозга сам дышит и сам глотает, уже большое достижение, что ж, Олеся гордилась им. Кормила с ложечки, как ребенка, пытаясь уловить в пустом тусклом взгляде хоть искорку узнавания, но тщетно.
Где-то на третий раз она приноровилась менять постельное белье без помощников, перекатывая Сашу с одного бока на другой, и с ужасом поняла, что в такие моменты это не любимый муж, не отец ее детей, а просто тяжелый предмет, с которым надо произвести определенную работу. От этого делалось стыдно, она гладила его по руке, здоровой, и той, повисшей, как плеть, целовала в безвольно поникший уголок рта, и ничего не чувствовала. Ни горя, ни жалости, а только желание поскорее убежать домой из гнетущей атмосферы больницы.
Придя домой, она с порога вскакивала под душ, смыть с себя запах нечистот и хлорки, который теперь мерещился везде, быстро ела остатки Сашиного лечебного питания, или просто чай с хлебом, если утреннее производство оказывалось безотходным, и садилась за учебники готовиться к вступительным экзаменам, ну и про таинственную ЭПСЖ надо было понять какие-то фундаментальные основы.
Вдруг оказалось, что это лучшая и самая интересная часть дня. Учеба – не каторга, а увлекательный процесс, и вписывать пропущенные буквы, расставлять запятые и выделять подлежащее одной чертой, а сказуемое двумя – очень интересное занятие.
Увлекаясь, Олеся забывала, что надо оплакивать свою разрушенную жизнь, а теперь, когда бывший муж стал инвалидом, следует оплакивать и его.
Вместо этого она в мечтах уносилась на полгода вперед, представляя себя студенткой вечернего отделения института культуры. Слегка престарелой, ну и пусть, зато старательной, целеустремленной и с практическим опытом.
