– Никаких, Ирочка, просто мне грустно оттого, что вы считаете убийцей хорошего человека. Вы же такая внимательная, всегда доискиваетесь до сути дела, пусть даже в ущерб себе, а тут вдруг заняли самую обывательскую позицию. Разрешите напомнить вам известную пословицу, как сто кроликов не образуют лошадь, так и сто подозрений не превращаются в одно доказательство.
Не стоит спорить с непосредственным начальником, даже если ты в декрете, но Ирина вдруг вскинулась неожиданно для себя самой:
– Все это очень мило, Павел Михайлович, только если бы на месте Чернова оказался слесарь дядя Вася, то, чтобы отправить его в колонию, никакая лошадь не потребовалась бы. На паре кроликов прекрасно туда поехал бы, и никто слова против не сказал.
Председатель грустно улыбнулся:
– Что ж, это не очень комплиментарная оценка нашему правосудию и системе в целом, когда довлеет стереотип, что если высокопоставленного человека отпустили за недоказанностью, то он стопроцентно виноват. Что скрывать, телефонное право сильнее права обычного, но конкретно за Чернова я готов поручиться.
Ирине было уже море по колено:
– Вы меня простите, пожалуйста, но ваш хороший друг – это не алиби.
– А он мне и не друг. Если честно, Ирочка, я с Черновым знаком в основном через его сына.
Она выпрямилась, недоумевая, что может связывать сельского алкаша и уважаемого юриста.
– Ах, Ирочка, когда вы в деревне пасете толпу буйных внуков, то поневоле познакомитесь с местным фельдшером и по совместительству многодетным отцом. У нас дом в Копорье.
– Ах вот как. И что же сын?
– О, Леха прекрасный парень.
Ирина нахмурилась:
– Леха? Насколько я помню материалы дела, у него инициалы И.И.
– Все правильно. Илиодор Ильич, он же Леха, он же Лелик, – Павел Михайлович вздохнул, – не повезло, конечно, парню с именем, видимо, с сильного похмелья отец его в загс регистрировать ходил.
Что ж, еще один довод в пользу того, что Аврора Чернова действительно Ксения фон Таубе. Просто так на ровном месте столь архаичных имен детям не дают. Явно она хотела единственным доступным ей образом увековечить память своего настоящего отца. И, кстати, очень косвенный, но все же довод, что Чернов знал правду о жене, иначе как она продавила такое жуткое имечко для сына и наследника. Нереально. Вот родит она дочку, а Кирилл скажет: «Будет у нас Секлетинья Кирилловна. Почему? А просто я так хочу. Имя благозвучное». Допустит она такое? Нет, конечно. Но если вдруг выяснится, что так звали обожаемую бабушку… Ирина содрогнулась. Нет, будем надеяться, что не придется выбирать между памятью о предках и издевательством сверстников.
– В общем, Лешка это прелесть, – продолжал Павел Михайлович, – вы же самого Илью Максимовича видели? Очень интересный мужчина, не правда ли?
Она кивнула.
– Ну вот, а теперь представьте его молодую копию, только в два раза моложе и в пять раз красивее. Ален Делон там рядом не стоял.
– И как же такого молодца в Копорье занесло? Если, как вы говорите, все при нем плюс папа первый секретарь крайкома. Это, знаете ли, надо сильно постараться, чтобы при таких вводных приземлиться фельдшером в Богом забытой дыре.
– Ну да, есть один нюансик. Представьте себе, как-то умудрился в семье коммуниста вырасти истово верующим человеком, даже в монастырь одно время собирался, но вот затянула мирская суета.
– Так что, Чернов сына проклял, что ли? Изгнал из отчего дома в село Копорье, чтобы себе карьеру не портить?
– А вот и не угадали, – Павел Михайлович засмеялся, – все было с точностью до наоборот. Родители сообщили юному Лелику, что вопрос веры – это его свободный выбор, на который он имеет полное право, и если у отца будут от этого неприятности, то это проблемы системы, в которой они живут, но никак не сына. Предупредили ребенка, что даже их широких возможностей не хватит протащить его в институт, если он по идейным соображениям не вступит в комсомол, а дальше пусть сам как знает. Райком ВЛКСМ налево, церковь – направо. Вообще у них семья интересная была. Муж – правоверный коммунист, жена – лютая диссидентка, православный сын и невестка-еврейка. Идеологические враги, с какой стороны ни посмотри, но прекрасно жили.
Ирина пожала плечами:
– Так уж и прекрасно.
– А вот представьте себе. Сам я с Черновыми-старшими встречался раза три, не больше, на детских днях рождения, но мне этого хватило понять, что они по-настоящему любят друг друга.
– Да?
– Представьте себе. К старости начинаешь чувствовать такие вещи, где у людей настоящая близость, а где так, взаимная каторга. Нет, может, Илья Максимович и не был ангелом по части женского пола, но жену он бы точно никогда не бросил и руку на нее не поднял.
– Павел Михайлович, при всем уважении, то что вы говорите, это тоже кролик, а не лошадь.
– И это, Ирочка, хуже всего. Порой я как представлю, в каком аду они живут эти пять лет, так ужас охватывает. Особенно Леше тяжело приходится, ведь как ни верь родному человеку, а сомнение нет-нет да и закрадется.
– И как он это переносит?
