Только где взять текст, большой вопрос. Кирилл со своими индивидуально-трудовыми заморочками окончательно отдалился от верных товарищей-неформалов, да и романы в их тусовке особой популярностью не пользовались. Там в ходу была музыка, пластинки, магнитофонные записи, в крайнем случае, стихи, а проза – это для слабаков.
Бывший муж вертелся в диссидентских кругах, имел доступ к самиздатовским материалам, но Ирина не обратилась бы к нему даже ради спасения жизни.
А больше у нее нет знакомых, у которых можно попросить запрещенную литературку, не навлекая на себя подозрений в стукачестве.
Что ж, за неимением гербовой пишут на простой. Другими словами, если невозможно достать запрещенную книгу Виталия Горбатенко, обратимся к разрешенной.
Приняв это решение, Ирина самодовольно улыбнулась. Втайне она гордилась своей начитанностью, умением чувствовать текст, и полагала, что сумеет, сравнив несколько страниц Горбатенко со своими воспоминаниями от самиздатовского романа, определить, мог Виталий быть его автором или нет.
Кроме того, о чем бы ни писал автор, какие бы идеи ни воспевал, его личный опыт все равно прорывается на страницы книг. Горбатенко обязательно, пусть косвенным образом, пусть не желая того сам, где-то должен был проговориться в тексте.
Отведя Володю в садик, она заглянула в районную библиотеку. Молодая сотрудница с пышным начесом и в блузке с могучими плечиками явно слышала фамилию Горбатенко впервые в жизни, а призванная на помощь коллега постарше долго морщила лоб и наконец сказала, что да, вроде был такой автор. Можно поискать в книгохранилище или, на худой конец, заказать в обменном фонде, но это потребует времени. Провожая Ирину, они переглянулись, видно, сочли ее желание почитать Горбатенко странной причудой беременной женщины, вроде поедания селедки с вареньем или штукатурки.
Ирина собралась было домой, но, уже повернув во двор, внезапно вспомнила, что на работе ее ждет премия, начисленная уже после выхода в декрет. Возможно, не премия в полном смысле этого прекрасного слова, а бухгалтерия просто произвела перерасчет, но в сейфе общественного кассира лежат ее кровные тридцать пять рублей, о чем она в размышлениях над делом Черновой совсем забыла.
Она решительно двинулась к метро, благо, за то время, что она провела в библиотеке, час пик уже миновал. Сесть в вагоне, конечно, не получится, граждане очень редко уступают места по собственной инициативе, а поднимать их у Ирины нахальства не хватает, но и давиться в людской каше не придется.
Спускаясь по эскалатору, Ирина задумалась, как по этим несчастным тридцати пяти рублям хорошо видно, насколько изменилась ее жизнь. Кто бы ей, матери-одиночке без алиментов, пять лет назад сказал, что наступит время, и она о такой гигантской сумме просто-напросто забудет, Ирина бы пальцем покрутила у виска.
По инерции тех тощих лет она все еще старается жить экономно, но объективно у них очень состоятельная семья. Сейчас бюджет немножко просядет из-за декрета, но все равно благодаря Кириллу они живут немногим хуже, чем, например, те же Черновы. А если у мужа все получится, то они станут по-настоящему богаты. Интересно, каково это, когда у тебя денег больше, чем ты можешь потратить, ни в чем себе не отказывая? На каком этапе наступает пресловутое пресыщение, о котором так долго говорили большевики? Что чувствуешь, когда живешь качественно иначе, чем твои менее удачливые родственники и друзья? Раньше все было понятно: есть каста номенклатуры, а есть простые люди, народные массы. Последние живут примерно одинаково, выделяются, конечно, как изюминки в булке, особо трудолюбивые и положительные рабочие, и, наоборот, отпетые алкаши, выносящие из дома последнюю тряпку с целью опохмелиться, но уравниловка делает свое дело, разница в благосостоянии между первыми и вторыми приличная, но не принципиальная. Первый своим упорным трудом не заработает несметных богатств, но и алкаш никогда не сдохнет с голоду под забором, и дети его не пропадут.
У номенклатурщиков система устроена немного посложнее, там четкая сетка: если ты первый секретарь, тебе положена такая дача, а если второй – этакая. Директор завода ходит в закрытый распределитель на второй этаж, а его зам – на третий. Ну и так далее.
Касты эти почти не перемешиваются, редко кому из народа удается попасть в закрытое сообщество его слуг, разве что благодаря удачной женитьбе, исключительному таланту или исключительной же беспринципности. А надежнее всего, когда сочетаются все три фактора.
В целом же люди понимают, что всяк сверчок знай свой шесток, и привыкли к сословному устройству общества, от которого, в сущности, не успели толком отвыкнуть после семнадцатого года. В конце концов, лучше быть холопом и спать спокойно, чем свободным человеком, каждую ночь ожидающим черного воронка.
Свободный рынок все это изменит, появятся люди, богатые благодаря собственным трудам и удаче, а не потому, что они родились в семье, чьи предки лучше других славили Ленина. Готово ли общество к такому расслоению?
