– Чон Иль, я видела, как ты скрываешь свои раны, делаешь вид, что всё замечательно. Но твой отец должен принять твои желания. Я не понимаю такое поведение.
– Я тоже не понимаю.
Я накрыла своей рукой ладонь Чон Иля. Парень перестал двигать вёслами, и мы остановились почти в центре озера. Сиренево-розовый закат отражался в воде.
– Я много раз пытался начать серьёзный разговор, но папа постоянно убегает, как будто боится. У него находятся тысячи причин, чтобы не слушать меня. В магазине много работы или уже пора спать. Все выходные проходят подобным образом. Иногда я даже не хочу приезжать в Чхунджу из-за того, что в отношениях с отцом мы топчемся на месте. Как два года назад. Ничего не изменилось. Почти ничего. Суровый взгляд в мою сторону. Нежнейшие улыбки для Сонхи и мамы. Странно, что отец больше любит дочь, чем сына. Я думал, что большинство отцов любят мальчиков, да и вообще всех детей. Зачем делить любовь? Почему кому-то больше внимания, а кому-то не достаётся ничего? Почему взрослые так себя ведут? Почему забывают главное?
Перед моими глазами предстала картина, когда я закончила играть на пианино и заметила, с каким выражением Шин Тэун слушал Рахманинова.
– Знаешь, ты не прав насчёт отца. У него доброе сердце. Просто он стесняется показать тебе свою слабость, поэтому и закрывается. Сегодня я видела, с какой любовью он суетился вокруг твоей мамы. Его трепетное, заботливое отношение к семье вызывает восхищение. Возможно, он надевает строгую маску, чтобы показать, что нужно слушаться главу семейства. Но на самом деле, если тебе действительно понадобится помощь, то он первым поможет тебе, несмотря на все прошлые обиды. И думаю, музыка объединяет вас.
– Да, по своему характеру папа добрый и семейный человек. Единственное, что испортило наши отношения, – это моё желание развиваться в музыке, построить карьеру, а не остаться в маленьком городе в магазине сувениров. С одной стороны, я понимаю его чувства. Однако я же сумел переступить через себя и забыть ту ссору после моего поступления на музыкальное отделение. А он до сих пор так и стоит там, словно не прошло несколько лет. Наверное, всё дело в возрасте. Мы другое поколение. Мы хотим большего. А они, наши родители, довольствуются малым.
– Может быть. Но что бы ни случилось, ты всегда возвращаешься сюда и подзаряжаешься энергией, потому что у тебя чудесная семья.
– Это точно. Я люблю их. А вот ты ещё ничего не рассказала о своих родителях.
– Становится прохладно. Давай возвращаться к берегу. – Я поджала губы и взглянула на вершины гор, маячившие вдалеке.
– Дана, посмотри на меня. – Чон Иль начал активно грести к берегу.
Опять моя чувствительность меня подвела. Я не хотела плакать. Не хотела, чтобы кореец видел меня такой, слабой и бесконечно ранимой. Но слёзы из моих глаз уже хлынули, как фонтан. Притворяться дальше не имело смысла.
– Прости, если испортила прогулку и день рождения твоей мамы, – прошептала я.
– Всё в порядке. Тебе не нужно извиняться. Просто скажи, что тебя беспокоит. Я уже понял, что у тебя ступор всякий раз, когда ты смотришь на клавиши. – Парень замедлил ход лодки.
– А я думала, что мне удаётся скрывать это. – Я попыталась засмеяться сквозь слёзы.
– У влюблённых не должно быть секретов. Значит, между нами не должно быть никаких тайн. Что случилось?
– Чон Иль, сегодня впервые, когда я играла на твоём пианино, в моей голове не было жестоких слов и мучительных картинок. Поэтому я играла по-другому, без боли. Но я боюсь, что это вернётся, на экзамене или на концерте. Как тогда я смогу быть пианисткой? Уже восемь лет перед моими глазами проносится сцена, как клавиши фортепиано издают жалобный звук и разлетаются в разные стороны. И всё благодаря моему отцу.
Я разрыдалась. Слёзы текли и текли. Неужели они никогда не закончатся?
– Дана, твой отец разбил инструмент?
– Да. Он был изрядно пьян. Наговорил мне кучу гадостей. Что-то типа «ты ничего не добьёшься», «в тебе нет музыкальности» и так далее. Я училась в музыкальной школе, дома выполняла задания, играла на фортепиано. А он ворвался в комнату и накричал на меня. Конечно, это было не впервые. За год до этого он совсем потерял контроль. Пил ежедневно, сходил с ума, срывал свою злость на мне и маме. Сейчас я не могу называть его отцом. Мы с мамой привыкли говорить просто «он». Так немного легче. Но в тот день он казался по-настоящему безумным, в худшем значении этого слова. В последнюю секунду я успела убрать пальцы с клавиш. Он ударил кувалдой по моему любимому пианино. Бил долго, словно хотел, чтобы остались только крошки. Я отскочила в угол и смотрела, как он уничтожал инструмент, убивая во мне всю любовь. К счастью, почти в то же время мама вернулась с работы и увидела эту сумасшедшую картину. Она схватила меня, и мы ушли навсегда из той квартиры.
Я выдохнула. Слёзы всё ещё бежали по моим щекам. Но я чувствовала, что мне стало гораздо легче. Чон Иль одной рукой сжимал мои пальцы, не давая мне замёрзнуть от воспоминаний и холода вечера.
