Думаю, самым важным для неё в жизни, кроме научной лаборатории, было какое-то внутреннее ощущение вечности и самочувствия молодости, поэтому она очень сильно следила за собственным здоровьем, любила боярышник, шиповник, пижму. Лечебный сбор, заваренный горячей водой, предварительно пропущенной через специальную шунгитовую воронку, которую она очень любила, – вот что её волновало. По-моему, двоюродная бабушка Клаудна вообще была прохладным, самолюбивым человеком, которого судьба, изредка, заставляла совершать хорошие благовидные поступки. Но, кажется, они её тяготили, и, как бы сказать…. Они самоуничтожались её бездушием, чёрствостью и гипперэгоцентризмом. Она любила насмехаться. Например, над взрослением (и всем, что с этим связано, например, она шутила: «а сиси то растут» – больно тыкнула и от своей собственной шутки она истерически закатилась, продолжая смеяться, на диван (они, кстати, не особенно выросли), а взрослеющему, особенно многим обделённому ребёнку, это может быть очень обидно и травматично для психики). – Двоюродная бабушка Клаудна предпочитала возмещать психологические травмы деньгами, как будто, покупала себе индульгенцию; на отпор её грубостям она отвечала: «если не устраивает – тогда зачем вы здесь живёте?». Но она была очень хорошим надёжным руководителем научной лаборатории в Институте Приборостроения с 1960-х годов и до Перестройки… Ведь моя бабушка была старшей сестрой, старше Клаудны на четыре года? Когда бабушки Тивентии не стало, и Клаудна перешагнула собственное восьмидесятилетие, она начала смотреть на меня каким-то особенным взглядом, как будто я – это её сестра в молодости, и, вероятно, таким образом, она чувствовала себя опять моложе своей сестры. Иногда, в такие сентиментальные моменты, она даже прислушивалась к тому, что я говорю, к моему мнению, а этого она никогда себе не позволяла никогда и никому. В итоге, она просила у каждого из членов нашей семьи: «только не сердитесь, только не проклинайте», и каждому приходилось заверять её в том, что «не будет»; но когда она ушла, и пришло осознание, что больше её не увидеть – это ничем не отозвалось в душе. Она много помогла нам, в частности, «быть наплаву», но никого не любила так, как саму себя.
Мне запомнилось, как она любила рассказывать, особенно в свой последний, восемьдесят четвёртый год жизни, – о музее Эрнеста Хемингуэя, в котором ей удалось побывать в одно из путешествий, в частности, она любила повторять, что музейный работник рассказывал о том, что в последние годы писатель стремительно худел и часто взвешивался перед своим уходом из земной жизни (наверное, ей этот факт был интересен потому, что она возглавляла научную лабораторию измерительных систем и приборов).
Ещё она повторяла: «Не отталкивай любовь, если она тебе встретиться». А я, наверное, оттолкнула.
– Да ну, Тивентия, думаю, тебе рано подводить такие уж кардинальные итоги и извлекать из жизни логарифмические корни.
– Думаешь? А бабушка Тивентия, как бы ей больно не было, всё равно пела, и я помню, как часто включала ей плеер с диском народной музыки, и бабушка Тивентия подпевала записям.
– И она говорила в свои последние дни – самые важные для неё слова, вывод из её сложной многострадальной жизни – из переездов вслед за дедом, куда бы его ни направили по линии работы. Который каждый раз, как механический повтор, таких перемещений в разные точки Союза было шесть. Их сопровождала сброшенная на бабушкины плечи нагрузка: обустройство деревенского дома, складывание печки в доме, терпение его измен, встреча дедушкиных коллег и готовка для них кулинарных шедевров буквально из ничего, уход за коровами и огородом, ежеденное ношение полных вёдер воды из колодца на коромысле, рождение четверых детей. Но итог: последние десять лет её жизни, обездвиженные; она нечасто что-то говорила, но часто пела; часто повторяла, смеясь в редкие моменты, когда боль временно отступала: «я такое вижу, такое вижу, вы даже себе представить не можете!», а на вопрос «что именно?» не хотела пояснять; она сверх меры израсходовала жизненные силы (дедушка, по-моему, недостаточно её берёг, у неё не было ни выходных, ни отпуска, потому что «дом и хозяйство не на кого было оставить», а сам один он ездил в санатории). Она говорила мне свой основной, выделенный и подчёркнутый за всю её такую долгую, насыщенную, мудрую житейской мудростью жизнь, вывод: что она считает необходимым для меня: «Думай только о себе. Думай только о себе». Получается, они, бабушка и двоюродная бабушка, две родные сестры, сделали в конце своих долгих жизней противоположные выводы?
