– Он всегда выглядел таким счастливым. И делал счастливыми всех вокруг. Тогда он буквально излучал счастье. Где бы он ни появился, взрослые начинали улыбаться, а дети – смеяться. Но он… – Она осекается. – Я так долго думала, что же мне казалось в нем странным. И в конце концов смогла подобрать слова. У него как будто отсутствовала внешняя мембрана, которая не давала бы счастью вытекать из него в слишком больших количествах, понимаешь? Он так щедро делился этим счастьем… однако к вечеру становился абсолютно измученным, усталым, опустошенным и словно… переставал быть ребенком. В детстве он делал мир немножко лучше. Наш мир. Наверное, неосознанно, из страха, что мы тоже его не захотим, как его биологическая мать. Или как мой бывший муж. Седрик всегда знал, что Карл переоценил себя. От меня он узнал, что папа уйдет, и испробовал все, чтобы этому помешать. Возможно, в глубине души он считал, что обязан отдать миру всю свою радость, чтобы самому быть желанным и любимым. Но миру нечего было дать ему взамен, ничто не могло сделать его счастливым. Когда я впервые озвучила предположение, что у него может быть депрессия, все назвали меня чокнутой. «Только не Седди – он же целый день смеется и светится!» – Лора пожимает плечами. – Лучше бы я тогда прислушивалась к своей интуиции, а не к тем, кто меня поучал. Это сделало бы все гораздо проще.
Мне никак не удается отвести взгляд от фото. А если сегодня все по-прежнему так, как рассказывает Лора? У него до сих пор отсутствует та мембрана? Он до сих пор думает, что должен отдать все, чтобы его любили?
– Я боюсь за него. – Боюсь себя самой. – Кажется, я теряю рассудок. Чем это обернется для него?
– Ах, Билли. – Лора гладит меня по спине. Я слушаю ее голос, но дальше воцаряется тишина, и мне мучительно не хватает слов.
– Он думает, это просто рецидив.
Ладонь Лоры замирает у меня между лопатками.
– А это не так? Ты уже давно опять…
Я лихорадочно мотаю головой.
– Нет. Но… я не знаю, что сделала. Это не воспоминание – его просто нет. Как я могу снова быть уверена, что делала и чего не делала, раз… раз теперь у меня такие провалы?
– Наверняка этого больше не повторится.
– А если все-таки повторится? Если повторится, а я не замечу? И вместо этого навлеку проблемы на своих друзей? Эмили сегодня так перепугалась. А я… я сама действительно на секунду задумалась, не могла ли это быть она. Я ведь больше никогда не смогу опять себе доверять.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Лора подозрительно бесцветным голосом и слегка отодвигается, чтобы лучше меня видеть. – Почему Эмили?..
Она не в курсе. Лицо начинает покалывать, я буквально чувствую, как со щек сходит вся краска. Эмили ей не рассказала.
– Я… судя по всему, подсунула его ей. Браслет… Он лежал у нее в сумке.
– Ты… – Лора не двигается, и тем не менее расстояние между нами внезапно становится просто огромным. – Ты бросила браслет в сумку Эмили?
У меня получается лишь кивнуть.
– Да. И мне ужасно жаль. Я даже не могу объяснить, почему так поступила или о чем тогда думала. Не могла же я этого хотеть! Но в голове пустота.
Лора делает глубокий вздох.
– Это лечится, Билли. Самое главное, теперь ты осознаешь, что нуждаешься в профессиональной помощи.
– А вдруг все не так просто? Вдруг это вообще не пройдет?
Лора ничего не говорит. Ей отлично известно, что тяжелое психическое заболевание невозможно победить парой таблеток и полугодовым курсом психотерапии. Что оно остается с тобой надолго. Вполне вероятно, до конца жизни. И что окружающие разделят с тобой это бремя. Вероятно, навсегда.
– Седрик, – тихо продолжаю я, – такого не заслуживает. Он сражается как лев, и я так невероятно благодарна ему за то, что сегодня он был рядом. Что вы все рядом. Но…
Нет необходимости договаривать. Она едва заметно кивает и молча подтверждает то, что я не могу произнести.
– Тогда я, пожалуй, пойду и, – Уинстон Фолкнер тяжело вздыхает, – немного подумаю. Скажешь Билли, чтобы она связалась со мной, когда будет себя хорошо чувствовать? И передай ей привет от меня. Наверное, ты прав, нам нет смысла сегодня еще разговаривать.
Кивнув, я открываю ему дверь в коридор.
В этот момент по лестнице спускается моя мать. Она выглядит подавленной и вообще не задает вопросов, когда Фолкнер заявляет ей, что сегодня ему лучше уйти.
– Все в порядке? – подозрительно спрашиваю я. – Билли наверху?
Мама смотрит на меня со странным выражением на лице.
– Да что такое?
Она незаметно бросает взгляд на отца Билли, и мне не удается его истолковать.
– Давай… сейчас?..
Однако что-то в ней мешает мне ждать.
– Скажи уже!
Смирившись, мама вздыхает:
– Ты знал, что Билли подсунула браслет Эмили?
– Что?
Фолкнер произносит то же самое, но громче:
– Что?!
