Озорной блеск в ее глазах подтверждает мое подозрение. Когда-то мы приезжали в Лондон на студию звукозаписи, Люк, Сойер и я, и день выдался просто отстойный. Началось все с того, что менеджеры отредактировали мои тексты, а закончилось тем, что Сойера выгнали только из-за того, что он не всегда безупречно играл. Вечером мы – наплевав на антидепрессанты – зверски напились, накурились какой-то сумасшедшей гадости и в три часа ночи устроили перед смущенным персоналом скандальный приватный концерт.
– Вы – та женщина, которая не продала меня «The Sun»[53], – вспоминаю я. – Спасибо.
– Не благодарите. Просто продолжайте играть, вы и ваши друзья. Может, только в этот раз без джин-тоника и в штанах.
У меня в голове раздается неприятный звоночек, но в первую очередь мне жаль, что придется ее разочаровать.
– Музыка в прошлом.
Я забыл, что некоторые люди не так быстро забывают. Что они ждут и надеются. Вероятно, родители Люка все же правы, когда говорят, что мы задолжали правду оставшимся фанатам?
Наша нынешняя комната намного меньше, чем в прошлый раз. Серо-голубые стены, широкая кровать, диван и кресло перед панорамным окном, пушистый ковер на полу. Я в коридоре стягиваю с себя промокшую обувь, носки и штаны, чтобы не перепачкать все смесью песка и морской воды. Билли бредет к окну и прислоняется лбом к стеклу. Ее взгляд блуждает по сверкающей полосе набережной, где проходит поздняя вечеринка. Я подхожу к ней и негромко бормочу на ухо, почти напевая: «Пенни за твои мысли».
– Душ, – вздыхает она. – Но иди первый, у тебя скоро ноги отмерзнут.
В июне до такого, наверное, не дойдет, и тем не менее я ставлю телефон на зарядку и отправляюсь в душ.
А когда чуть позже возвращаюсь оттуда с полотенцем на бедрах, Билли по-прежнему стоит у окна. У меня в животе все сжимается от ее потерянного вида. Да, мне известно, что значит терять контроль над собственными эмоциями и стоять совершенно беззащитным посреди бушующей грозы. Но каково ей? Она столкнулась с абсолютной пустотой. С унизительным чувством, когда ты не знаешь, что сделал… или почему.
– Можешь идти в душ, – без надобности говорю я.
Пока она, кивнув и еле держа глаза открытыми от усталости, проходит мимо меня, я проверяю пропущенные вызовы и сообщения.
Меня охватывает шок при виде одного только числа уведомлений, и требуется пара минут, чтобы решить, кому отвечать в первую очередь.
Сойер написал примерно час назад, что на сегодня сдается. Я быстро набираю ему сообщение: благодарю и даю отбой. Тут же появляется эмодзи, выражающий облегчение, а затем точечки сообщают, что он печатает какой-то длинный текст. Позже, Сойер.
Сначала я пишу маме, что нашел Билли, еще жив и не разбил ее машину. Она прислала мне семь голосовых сообщений, каждое не короче двух минут. Потом послушаю.
Теперь Эмили. В диалоге с ней текстовые сообщения перемешиваются с голосовыми, и если пролистывать их снизу вверх, то смысл понять невозможно. Так что я нажимаю на первое голосовое, идущее сразу после
– Седрик, немедленно мне позвони. Слышишь? Немедленно! Это мегаважно. Я тут на стенку лезу, позвони!
Очень содержательно, сестренка.
– Почему ты не звонишь? Почему твой дурацкий телефон опять выключен? Пожалуйста, послушай это и позвони мне!
У меня вырывается стон.
– О’кей, постараюсь подвести итог. Лучше сядь, иначе упадешь. Это не Билли!
Я сажусь.
– Я могла бы и сразу заметить, но все так быстро завертелось, было так странно и страшно. Но послушай!
Да, да, да, я слушаю, думаю я, как будто так могу повлиять на голосовое сообщение. Говори уже!
– Мы торчали в задней комнате с детективом, и отец Билли прислал этого типа, Тристана. А тот… – Эмили издает какой-то звук, который в моей голове вяжется только со словом «истерика», – знал, что Билли украла браслет. То есть якобы украла.
Боюсь, я мало что понимаю, однако запись продолжается. Вот бы Эмили еще прекратила, блин, постоянно делать эти драматические паузы!
– Но вот браслет тогда уже давно убрали, а Билли о нем не упоминала, и детектив тоже. Что может означать только одно.
Шерлок, боюсь, ты помешался. Человек же неспособен подмечать настолько мелкие детали с такой точностью. Или способен?
– Тристан, этот странный кусок психа, все инсценировал. И я как раз объясняла это папе Билли, когда ты вдруг так быстро убежал. И отец Билли…
Я готовлюсь к худшему.
– Ладно, сперва он меня высмеял, поиздевался и повел себя как сексист. В высшей степени! Но я настаивала, и тогда он пообещал «кое-что проверить». Сначала я подумала, что он просто пытается от меня отделаться, чтобы я оставила его в покое, но через час он мне позвонил и… не хочу говорить, что он был дико зол, хотя…
Эмили! Меня начинает подташнивать.
– Он был дико зол. Но не на меня. На самого себя. А теперь правда сядь, Седди, потому что дальше все будет как в психологическом триллере того режиссера, который тебе нравится, как его там? Найт Шаламалла?
Манодж Найт Шьямалан. Не так уж трудно запомнить.
