Но еще никогда я так не нервничал, так не боялся сказать какую-нибудь глупость, не был так уверен в том, что все делаю неправильно, как сейчас, когда напротив меня сидит Билли. И вместе с тем это не ощущается чем-то плохим. Грань между тревогой и волнением сегодня вечером чертовски тонка.
– Дело в том, что эта болезнь у меня уже очень давно. Во время хороших фаз я могу о ней говорить, но трудно объяснить, как она влияет на мои отношения.
– Эй, – тихо зовет Билли. – Все в порядке. Ты не обязан это обсуждать.
– Но я хочу, мне это важно. Будет проще, если мы немного прогуляемся. Так что предлагаю сначала съесть десерт, а потом я наконец покажу тебе лучший паб в городе, идет? Придется немного пройтись, а когда мы окажемся на месте, ты все поймешь.
– А это громкое заявление, Седрик Бенедикт. Ты всегда обещаешь так много? – Она наклоняет голову к плечу и изгибает одну бровь, совсем чуть-чуть. Ее взгляд – чистый вызов, и я хочу его принять. Хочу доказать Билли все, во что она не может поверить, здесь и сейчас прижать ее к себе и поцеловать, чтобы у нее не осталось ни одного сомнения во мне.
Сегодня я на это способен. А что будет завтра, не должно иметь для меня значения. Мы с грозами ладим, если я придерживаюсь парочки правил.
– Я выполняю все, что обещаю, – отвечаю я, не сводя глаз с прекрасных губ Билли. И мысленно обещаю нам обоим как минимум один поцелуй этой ночью.
– Не хочу десерт, лучше сразу пойдем. – Она подхватывает свою сумочку. – Я заплачу́.
Почему меня это не удивляет?
– Это не обсуждается.
– Смирись с тем, что это
Следующего раза просто не будет. Я подзываю к нам Тома.
– У нас проблема. Моя спутница хотела бы заплатить, но…
–
Она награждает меня тонкой улыбочкой с другого конца стола.
– Ты засранец. Самый настоящий!
Я театрально хватаюсь за грудь:
– Как ты можешь так говорить? Тебе меня не жалко?
– Ни капельки.
Ничего иного я и не ожидал. Легче от этого не станет. Но станет лучше.
– Спасибо, Билли.
Чуть позже мы протискиваемся по уже забитому людьми фуд-корту на улицу, где нас встречает удивительно свежий, чистый после дождя воздух. Я наблюдаю, как Билли на мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, и ничего не могу с собой поделать. Мне нравится находиться рядом с ней. Осознавать, что мы вместе куда-то идем. Мне даже нравится представлять, как скоро я появлюсь с ней у Сойера и спрошу его, что он об этом думает. Я просто хочу снова его увидеть, и наконец-то у меня есть для этого причина весомее, чем дерьмовая древняя совесть.
Что же мне, наоборот, не нравится, так это собственное молчание. Мы шагаем по оживленным улицам, так как половина Ливерпуля в это время бродит между ресторанами, киосками с едой навынос и пабами и медленно устремляется в сторону клубов. Чуть ли не из каждой второй двери доносится музыка, и мы пробираемся сквозь толпы курильщиков, выстроившихся перед входами.
Билли ждет ответов, но все, которые я могу облечь в слова, не соответствуют вопросам, витающим в темном пространстве между моей правой рукой и ее левой.
– Я много чего пробую, – начинаю я, и слова ощущаются беспомощным лепетом, а я чувствую себя последним идиотом. – Люди говорят, спорт помогает, поэтому я бегаю и бегаю без остановки, но…
– Это не помогает?
– Видимо, я что-то делаю неправильно.
– Или люди понятия не имеют, о чем говорят. – Она задумывается, при этом пару раз украдкой поглядывая на меня, но не выдерживает мой взгляд.
Что ж. Она хотя бы пытается не испытывать ко мне жалости.
– Я бы очень хотела лучше тебя понять, но это трудно. Как представить себе, что ты… ну… извини. Любой знает, что значит грустить. Но речь ведь о чем-то большем, верно?
– Честно говоря, нельзя сравнивать грусть и депрессивное расстройство. – Поразительно, как легко можно общаться среди городского гомона голосов. – Они похожи на вид, но у белой акулы и дельфина афалины тоже есть что-то общее, и тем не менее первая – рыба, а второй – млекопитающее.
На секунду я замечаю у нее на лице веселье, то же самое происходит у меня в голове. Всего несколько семестров, и я уже привожу метафоры с рыбами.
