– Грусть – это нормальная, здоровая эмоция, пускай и не самая приятная. Депрессия же… – Я колеблюсь мгновение, перед тем как произнесу слова, которые выбираю для себя – мысленно и в песнях, – но никогда не озвучиваю. Никогда. Однако у Билли открытый и заинтересованный взгляд, в нем нет ни отвращения, ни часто сопутствующего ему впечатления, будто я прикидываюсь или помешался. Она воспринимает все на удивление спокойно, как если бы я заявил ей: «Никому не говори, но у меня перхоть!» А это указывает на то, что она либо наивна, либо имеет определенный опыт. – Депрессия – как кто-то посторонний у меня в голове. Она там уже много лет, ничего о себе не рассказывает, но знает все обо мне, каждую деталь моих самых потаенных мыслей. И пользуется этим знанием, чтобы мне навредить. Иногда ведет себя скромно и почти ласково, всего лишь нашептывает мне слабые сомнения, словно она на моей стороне. Кто-то в чем-то со мной соглашается –
Билли тяжело сглатывает, но не говорит ничего, кроме еле слышного «Черт». Потом опять слушает. И никаких «А ты пробовал это… пытался то…».
– Я принимаю лекарства, – продолжаю я, в то время как лучи от фар проезжающих мимо автомобилей растягивают наши тени по стенам домов. Сейчас на тротуаре мы практически одни, лишь изредка нам встречаются идущие навстречу люди. – И хожу на психотерапию. Это помогает сделать фазы, когда она надо мной не властна, длиннее, а плохие – короче. Я называю такие периоды грозовым фронтом, потому что ты стоишь под дождем среди шторма, не слышишь ничего, кроме раскатов грома, и вынужден ждать и надеяться, что тебя не убьет.
Метафора хорошая, но не моя, и меня немного пугает, как легко получилось поделиться ею с Билли. Когда мы с Люком разговаривали о грозах, потребовалось очень много алкоголя. Я рассказываю ей больше, чем другим девушкам, говорю чересчур много, но она ловит каждое слово, впитывает в себя и открывается новым. От большинства людей слова на эту тему отскакивают, как от тефлоновой поверхности, они защищаются от них, прежде чем вообще могут почувствовать опасность. Необходимо заключать слова в музыку, в ритмы и мелодии, чтобы они подпускали их к себе.
– Давно это у тебя? – неуверенно спрашивает Билли.
Я пожимаю плечами.
– Возможно, всегда было. Мама очень рано заметила, что во мне что-то не так. Несмотря на это, диагноз не ставили долго – детей непросто диагностировать. Лечусь я с тех пор, как мне исполнилось десять. Четырнадцать лет.
Билли резко втягивает в себя воздух:
– Я думала, все по-другому. Думала…
– Тебе ставят диагноз, выписывают пару таблеток и полгода терапии, и готово?
– Что-то вроде того. Предупрежден – значит вооружен.
Мы доходим до Чалонер-стрит. За громкой музыкой, которая, облачившись в собственные басы и яркие огни, льется из казино, словно клиенты после удачной игры, уже слышны крики чаек в порту.
– Часто это так. Однако многих всю жизнь преследуют грозы, печальные леди, демоны или черные псы – называй как хочешь.
– Значит, лечение тебе не помогает?
– Справляться – да, но выздороветь – не особенно. Этот поезд уже ушел. – Я не делаю акцента на этой фразе, не вкладываю холод или горечь в свой голос. Но произношу ее с ясностью, которая требуется, чтобы Билли понимала последствия и даже не допускала мысли, что нужна всего одна деталь – любовь, вера, определенные витамины (по части советов люди очень изобретательны), – чтобы привести меня в порядок.
Она прищуривается, скорее всего, неосознанно. Она часто так делает, когда задумывается.
– К этому привыкаешь? – звучит следующий вопрос. – Или все становится только тяжелее?
Я резко выдыхаю, получается полусмех. Какой удивительный вопрос.
– И то и другое. Ты привыкаешь к тому, что становится тяжелее.
– Литература? – внезапно спрашивает она.
Я растерялся.
– Что? – Пожалуйста, Билли, только не начинай про какую-нибудь книгу, которую мне надо прочитать, чтобы все встало на свои места.
– Ты бросил учебу на литературном?
Улыбаясь от облегчения, я качаю головой:
– Не литература, опять нет.
– Не подсказывай, я догадаюсь. Тебе всегда удавалось так открыто это обсуждать? В смысле, мы не так хорошо друг друга знаем, а этот разговор уже…
– Слишком интимный? – помогаю я.
– Довольно глубокий, – отвечает она, говоря при этом все и ничего.
