Причина остаться полностью

За всю свою жизнь я не встречала ни одного человека, который настолько был бы откровенен со мной, который с такой готовностью обнажил бы передо мной самые болезненные места. Причем за такое короткое время. Я не уверена, хочу ли, чтобы Седрик продолжал рассказывать или наконец прекратил, не уверена, выдержу ли больше или нужно ли мне больше. И мне приходится раз за разом напоминать себе, что он создает подобную иллюзию невероятной эмоциональной близости только для того, чтобы не дать развиться близости настоящей.

Ощущение американских горок, но не такое, как в прошлый раз. Я не могу соединить внутреннее с внешним, мое тело чувствует себя посередине. Зажатым в каком-то штопоре, а мне словно надо держаться.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я. Его объяснения звучат так, будто он стремится защитить меня и всех остальных от своей болезни. Седрик даже не представляет, насколько хорошо я умею заботиться о себе; насколько искусна в том, чтобы все терять и снова создавать из ничего. Хотя два его последних предложения выбили меня из колеи.

Я защищаю лишь себя самого, Билли. Я сам себя спасаю.

– Наблюдать, как тот, кто мне дорог, страдает из-за депрессии и из-за меня и погибает, – это… – Седрик вымученно улыбается, – не оставляет меня равнодушным.

– Конечно нет.

В этот момент улица изгибается, тротуар несколькими низкими ступеньками спускается вниз, и вдруг мы уже стоим на набережной за коваными воротами. Вода в полутьме кажется темно-синей и глубокой; накатывают легкие волны, раскачивая яхты и парусники, пришвартованные в дальней части дока. Устало развеваются флаги, время от времени звенят цепи креплений парусов. За пристанью возвышается большой отель, сияющий множеством золотых окон. Вид как с картинки, и ветер с особым солоноватым запахом реки Мерси ласкает лицо. Все это я воспринимаю лишь краем сознания, пока дожидаюсь мелодичного звучания голоса Седрика. Он словно поет мне, когда говорит, и насколько бы неприятной ни была тема… я бы с радостью слушала его намного дольше.

– Дело в чувстве вины, – произносит он наконец, – стыда. И если существуют таблетки и терапия, которые помогают лучше контролировать депрессию, то вина и стыд – средства, которые ее провоцируют, делают сильнее и ожесточают. Тогда мне становится нечем с ней сражаться. Видеть, как из-за меня кто-то страдает, – это придает депрессии силу, которая – звучит мелодраматично, но, увы, это так – угрожает моей жизни. Я научился относиться к этому очень серьезно. – Его взгляд скользит по воде и возвращается ко мне. – Ты права, нельзя спасти мир, вообще никого нельзя спасти. Но нужно заботиться о себе. И я делаю это, пока мои отношения не длятся больше одной ночи.

У меня начинает припекать глаза.

– Это несправедливо.

– Да. Несправедливо. Я не могу быть справедливым, не могу себе этого позволить. Это просто, – дернув плечами, он всплескивает руками, а затем засовывает их поглубже в карманы, – слишком опасно.

У меня вырывается печальный смешок.

– Я вовсе не это имела в виду. Несправедливо, что кого-то вроде тебя коснулась настолько кошмарная болезнь.

Его ухмылка выглядит почти беззаботной.

– Я не похож на типичного человека с депрессией, да? Рассказать тебе секрет? Именно это крайне типично. Можно кое о чем тебя попросить, Билли?

Боюсь, о чем угодно.

– Мгм.

– Если будешь обсуждать с кем-нибудь этот вечер, с Оливией, например…

– Я могу никому не рассказывать.

– Нет, это необязательно. Но если будешь с кем-то об этом разговаривать, то, пожалуйста, попроси его не распространяться. Не должны поползти слухи, моя мама… – Он замолкает, и я стискиваю зубы.

– Разумеется, – отвечаю я, но у меня в душе это слово отдает холодом. Все-таки в высших кругах везде одно и то же. Просто не должны пойти слухи о том, что у твоего ребенка психическое заболевание. Что подумают люди!

– Итак, Билли. – Седрик продолжает стоять, прислоняется к ограждению набережной и кладет руки на прутья по бокам. – Я обнажен. Тебе решать, что мы теперь будем делать.

Обнажен?!

Он. Не. Всерьез.

К сожалению, вынуждена признать, что душевный стриптиз ничуть не уменьшил привлекательность Седрика. Ровно наоборот. Я смотрю на него, скрестив руки на груди. Обвожу взглядом его длинные ноги, стройную фигуру, мускулистые плечи и руки, задерживаюсь на губах и в конце концов останавливаюсь на его глазах. Поразительно, однако в полумраке гавани они кажутся ярче, чем при свете дня. Хотелось бы мне изучить этот феномен поближе…

– Я отведу тебя обратно к твоему Гомеру, если хочешь. Без проблем.

От того факта, что в его голосе появляется легкая хрипотца, у меня в животе разливаются приятное тепло и тяжесть.

Карты раскрыты, и они мне не нравятся, мне ничего из этого не нравится, кроме… Кроме него. В нем мне, к несчастью, нравится все. Причем чересчур сильно.

Достаточно хорош, чтобы сделать что-то, о чем я завтра пожалею? Или даже слишком хорош?