С облегчением прибавил ходу… и врезался в сеть. Всю морду всадил, замотал, так что и не перекусишь никак. Руками выпутал я непутевую дельфинью голову.
Но это было уже последнее приключение.
Путь мой лежал на северо–восток. Выпрыгивая время от времени, я ловил левым глазом ковш Большой Медведицы, мысленно продолжал переднюю стенку до Полярной звезды. Держать курс было легко, потому что дул норд–ост, волны катили с северо–востока и указывали мне направление. По звездам я только проверял, не сменился ли ветер.
Плыл я, как дельфины не плавают никогда: полным ходом, час за часом, не снижая темпа. Дремал на ходу, работая хвостом автоматически. Знал, что в родном море нет опасных акул, нет ни косаток, ни спрутов. А судам просторно — не так уж часто они встречаются. Чересчур редким невезением было бы наткнуться на судно.
И пересек я Черное море наискось за одну ночь. А утром, часов около десяти, по солнцу судя, увидел голубую стенку на горизонте и на ней трехзубую корону. Я узнал Ай–Петри и заплакал от умиления. Дельфины могут плакать — слезы есть у них.
Постепенно весь крымский берег развернулся передо мной: странная земля, поставленная дыбом, не похожая на горы, скорее на торец суши. Словно бы некий великан прошел по материку, устланному свежим паркетом, и продавил настил; крайняя паркетина поднялась косо, так и застыла.
Белые коробочки санаториев видел*?! левым глазом. И стройные свечки кипарисов, и шерстистую Медведь–гору, вечно пьющую море, не могущую выпить до дна. И нарядные строения “Артека”, и скалы–близнецы Адолары, и желтые откосы Восточного Крыма, безлюдного от сухости. Сюда только автотуристы приезжают загорать, привозя воду в канистрах.
И крутой холм Генуэзской крепости, ощерившийся разобранными стопами, словно выщербленными зубами, — древний Сурож. Все такое милое, такое родное… А вот и розоватый квадратик среди серых скал: дом, где начались все мои приключения, — единственное место на свете, куда я могу явиться в дельфиньем облике и буду встречен без удивления. Здесь ли мои друзья–соратники: все умеющий Гелий и все понимающий Борис; Гелий, наделенный четырехкратной энергией и трудоспособностью, и Борис, которому досталась четверть средней энергии среднего человека, но зато четыре порции свободного времени для размышлений.
Хорошо бы застать их. Повезет или нет? Конец сентября как‑никак, уже не сезон в Восточном Крыму.
Если не застану, еще месяц отсрочки. Придется разыскивать подходящий грот, мучиться там в одиночестве с обратным метаморфозом.
Нет, вижу дым над мастерской. Значит, Гелий тут, что‑то кует или приваривает. А под бесплодными оливками раскладушка, и на ней тело, с лицом, прикрытым газетой от солнца. И Борис тут, обдумывает мировые проблемы на раскладушке!..
Так вот же тебе, соня!
Фонтаном окатываю его.
Даже не пошевелился.
Нарочно набираю воду в рот. Еще раз фонтан.
— Гель, дождь, кажется…
Охая, спустил одну ногу. Газета сползла на песок.
— Гель, смотри‑ка, дельфин! Прямо на берег лезет. Не иначе, хочет вступить в контакт.
И тогда рукой, рукой, которая уже спасала меня не раз, я черчу на песке:
“Я — Юра”.
Все‑таки самое приятное в путешествии — это возвращение домой.
Я стал самим собой через три недели, но еще полгода мне снились дельфиньи сны. Будто бы я куда‑то стремлюсь во тьме и тьма наполнена свистами: низкими, высокими, пискливыми, пронзительными, плачущими, прерывистыми, протяжными. Свистящий мир снится мне. И вот выделяется в нем нарастающая, оглушительная сирена, нечто громадное и страшное. Сирена все громче, рвет уши. Я понимаю, что оно надвигается неудержимо, догоняет именно меня, хочет проглотить. От ужаса я немею, хвост у меня становится как ватный. Я скован, я теряю скорость… и вот уже острая боль впивается в спину. Я просыпаюсь дрожа и, еще не открыв глаза, потными руками нащупываю ворсистое одеяло… Так это был сон? Сон всего лишь. На самом деле я человек… Ох, хорошо быть человеком!
Набегают волны синие… зеленые… нет, синие.
Набегают слезы горькие… никак их не утру.
Ласково цветет глициния, она нежнее инея.
А где‑то есть страна Дельфиния
И город Кен–гу–ру…
Пока об этой истории знают трое, но мы условились не торопиться с публикацией. Нам самим не очень ясно, что получится из нашего необычного опыта. Но так как опыт опасный, лучше сказать не совсем безопасный, я пишу отчет… на всякий случай. Пусть полежит в столе. А если что случится, материалы не пропадут.
