Какими словами описать ее? Русая, сероглазая, пышные волосы, пышные плечи. Ах, да не в плечах дело, детали все путают. Представьте себе совершенство, сознающее свое совершенство. Понимаете ли, каждая женщина немножко артистка, каждая что‑то изображает: наивность или же усталую опытность, холодность или чувствительность, пылкость, сентиментальность, трезвость, хозяйственность, музыкальность, артистичность. Мужчины тоже что‑нибудь разыгрывают, наверное, и я тоже, это со стороны виднее. Все дело в том, что человек недоволен собой, он хочет быть каким‑то иным. А Эра была совершенством, и потому она просто жила, она существовала и украшала мир своим присутствием. Она спала, и это было красиво. Она ела, это было естественно. Она молчала, это не тяготило. Она существовала, и это наполняло купе покоем. Ее хотелось созерцать, как греческую статую. И душа наполнялась равновесием, все волнения казались ничтожными. Я испытывал благоговение, да, благоговение, как перед величием моря или снежной вершины.
И все‑таки мне захотелось заговорить.
— Снова спать? — спросил я после завтрака, когда длинные ресницы легли на чистые щеки.
— А если хочется? — сказала она.
— А поговорить вам не хочется?
— У вас есть интересные темы?
Есть у меня интересные темы? Я сразу смутился. Есть интересные темы у скромного цетолога, специалиста по зубатым китообразным, едущего в гости к дельфинам?
— Дельфины? — переспросила она. — И что они вам рассказывают?
А я — то думал удивить ее. Но в нашу эпоху всеобщей информации не только настоящие, но и будущие открытия общеизвестны, затасканы заранее. Первоклассники знают, что на Землю явятся пришельцы, люди вот–вот полетят на звезды, жизнь продлят до трехсот лет, а дельфины вступят в разговор. Все это знают, удивятся только астрономы, биологи и цетологи.
Удивятся, потому что они‑то знают, как далеко до победы.
Здорово устраиваются некоторые. Надо же: командировка летом в Крым!
Над биостанцией навис вулкан, кажется, единственный на Черном море. Впрочем, это вулкан бывший, потухший. Когда‑то он лютовал во времена динозавров, ящеров пугал огненными бомбами. Сейчас он утих, выдохся, сменил ярость на мелкую пакостную злость, за сезон губит человек пять. Дряблые камни рушатся под ногами неосторожных туристов. В этом году план перевыполнен: шестого похоронили.
В отличие от людей дряхлые горы становятся красивее. Скалы, изъеденные временем, превращаются в скульптуры. Вот корона с неровными зубцами, ниже восседают король, королева и внимательный сенат, львы, собаки, крокодилы, плачущие жены, скалы–ворота и скалы–жабы, ниши, гроты, пещеры, натеки, кулаки, склоны желтоватые, красноватые, серые и полосатые, исчерченные белыми кварцевыми жилами. И на всю высоту — от моря до неба — профиль известного поэта, жившего тут же за голубым заливом: прямой лоб, прямой решительный нос, выпуклая борода. Днем профиль охристый, на закате оранжевый, ночью смоляной, на рассвете дымчато–голубой.
Повернувшись спиной к дымчато–голубому, в четыре часа утра я шагаю в рыболовецкий колхоз по пляжу. Шагаю, зевая и потирая глаза, ничего не поделаешь, у рыбы свои капризы, рыба любит, чтобы ее ловили на рассвете. Я тяну с рыбаками тяжелую мотню (не сидеть же зрителем), я вместе с ними выбрасываю скользкие водоросли и медуз, сортирую рыбу (“Эй, малый, не хватай что получше, дельфины твои и камсу схрупают”), потом тащу на горбу дневную норму — шестнадцать кило. Тащу. Не ездить же на рынок в город, сорок километров туда, сорок обратно. Устраиваются некоторые!
Растрескавшийся и размытый вице–вулкан высыпал на берег мешки цветных камней. Здесь есть бухточки зеленые от яшмы, есть бухта диоритовая, где каждая галька, как звездное небо, на каждом камешке созвездие. Скрипят под ногами матово–голубые халцедоны, желтоватые опалы, полосатые агаты с изящными овальными узорами, редкостные сердолики, просвечивающие розовым и сиреневым. В бухтах, усыпанных полудрагоценностями, обитают племена лохматых дикарей май–май, мэи–мэи, мвту, мгу и лгу. Они заселили самые неприступные бухты, где не ступал ботинок цивилизованного человека, спустились сюда по отвесным склонам или приплыли на надувных матрацах. Раскинули палатки, разожгли бензиновые горелки и завели свои дикарские обычаи. Бегают в плавках от рассвета до заката, сотрясают скалы транзисторами и каждый прогулочный катер встречают дикарской пляской и воинственными криками: “вау–вау”, “май–май” или “мэи–мэи”.
У меня свои игры. Дельфины любят играть. Чтобы завоевать их доверие, я сижу с ними в бассейне часов по шесть. Плаваю с ними вперегонки, ныряю под них, они ныряют под меня. Обнимаю их, глажу, сажусь верхом, они норовят сесть верхом на меня. У меня синие губы, бледные мятые пальцы, весь я волглый, размякший, отсыревший. И замерзший, потому что бассейн наш летний, вода без подогрева, а Черное море не считается со мной, может выдать и холодное течение. Позже вода будет потеплее, но с июля идут плановые работы, а я бесплановый, меня пустили из милости перед планом. Спасибо, что пустили. И дельфинов мне приготовили.
