Двое их у меня: взрослая самка и детеныш, примерно шестимесячный, но для дельфинов это не маленький, все равно что шестилетний мальчик. Самка обыкновенная — афалина. Почти все цетологи работают с афалинами — это стандарт. А детеныш особенный, с желтоватым теменем и желтыми узорами возле глаз. Я было обрадовался: думал, новый подвид, если не вид. Но афалина кормит его. Похоже, что это ее сын. Альбинос, возможно.
Проявив минимум изобретательности, я назвал малыша Делем, Деликом, а мать его Финией. Дель и Финия. Впрочем, они не знают свои имена, оба высовываются на мой голос. Трудно говорить о характерах Дельфинов, но, по–моему, у Финии был женский характер, а у Делика — ребячий. Он был неловок (для дельфина), игрив, неосторожен, жадно любопытен и бесцеремонен. В играх увлекался, кусал меня всерьез, быстро усваивал новое, но быстро и утомлялся, начинал отлынивать и упрямиться. Финия же усваивала гораздо туже, но, научившись, повторяла упражнения безотказно и неутомимо, сколько бы я ни просил. А сначала долго дичилась, даже мешала мне, отзывала Деля в дальний угол бассейна. Да, отзывала! Что тут удивительного? Призыв — это еще не язык. Но, убедившись, что я ласков с ее младенцем, в конце концов признала меня и даже привязалась. Но только ко мне. Только у меня брала рыбу, только со мной играла. По суткам не ела, если я отлучался.
И не мог я отлучаться в результате.
Где‑то за вице–вулканом лежал курортный городок, пропахший кипарисами, там был многобалконный пансионат, туристская база с автостоянкой, пляжи с навесами и дощатыми лежаками. И на каком‑то лежаке, расстелив поролоновый коврик, загорало мое совершенство, сознающее свое совершенство, прикрыв бумажкой нос, чтобы не облупился. И наверное, толпились вокруг совершенства молодые со–пляжники (это уже не крымский термин — одесский).
“Девушка, сколько же можно лежать на солнце? Пошли купаться”.
“А если не хочется?”
“Вода чудесная, как парное молоко. И знаете, вчера я видел дельфинов у самого буйка”.
“И что они вам рассказывали?”
Все знают, что дельфины разговаривают, все это знают, кроме цетологов. А цетологи уже двадцать лет бьются–бьются, не могут расшифровать дельфиний язык. Дельфины трещат, щелкают, свистят, лают, фыркают, даже произносят что‑то похожее на слова. Лилли послышалось: “С нами сыграли скверную шутку”. По–английски это звучит “Дзэтдзэтрик” — неотличимо от скрипа. Другие исследователи слышали другие слова. Однако и попугаи повторяют человеческую речь. Понимают ли — вот в чем вопрос.
Последнее наблюдение: у дельфинов пятичленная речь, у людей четырехчленная — звук–слог–слово–фраза. Что может быть пятым: дозвук или сверхфраза? И все моднее в науке позиция непознаваемости: дескать, у дельфинов принципиально иная психология, человеку не понять их нипочем. Увы, с таких позиций вообще невозможно заниматься наукой.
Хорошо в науке зачинателю, первопроходцу. Неведомо все, даже трудности неведомы. Вступаешь на нехоженые просторы, исполненный надежды на легкую победу. И действительно, бывают иногда и легкие победы. Природа не обязана городить трудности. И даже если до победы далеко, каждый шаг ценен. Я, к сожалению, не зачинатель, я продолжатель. Передо мной длинный список пионеров и длинный перечень неудач. Понять дельфиний язык не удалось, говорить же по–дельфиньи человек не может, потому что они слышат ультразвук до 170 тысяч герц (мы — до 20 тысяч), вероятно, и объясняются ультразвуками. Итак, будучи продолжателем, я обязан предложить что‑нибудь новенькое, неиспробованное. Понять не удалось, говорить не удается, научить человеческому языку не удалось. Я решил попробовать нечто промежуточное: не человечий язык и не дельфиний, а специально придуманный код: смысл наш, фонетика дельфинья, такое, что им произносить удобно. Я записываю их свисты и даю значение. Такой‑то свист — кольцо, такой‑то — рыба, такое‑то фырканье — мяч. Проигрываю на магнитофоне (специальном, ультразвуковом) и показываю. Это рыба!
Опыт № 17.
Изучение слова “рыба”.
Даю ультразвук широкополосный, от 80 до 90 тысяч герц.
Показываю здоровущего палтуса.
Произношу словами “рыба, рыба”.
Ультразвук.
Высунули морду. Ждут добавки.
Кормлю.
Совсем другие звуки.
Высунули морды. Ждут. Показываю пустые руки. Спрашиваю: “Что хотите?”
Теперь им надо просвистеть.
Молчат. Трещат что‑то невразумительное.
Не поняли. Повторяю…
Опыт № 18, № 19, № 20… № 120…
И все ближе 1 июля, день, когда я обязан освободить бассейн для плановых работ.
