Приглашенная полностью

Всегда отрадно, если твоя правота – удостоверена кем-либо значительным и сильным, но в особенности меня утешало другое: «Прометеевский Фонд» предоставляет мне способ достойно отплатить т. н. Силам Природы за все причиненные унижения.

Однако по несчастному своему характеру я вскорости стал тяготиться ролью почти безмолвного слушателя, объекта приложения родительских забот Фонда о моем благополучии. Виной тому была, конечно, моябеспокойная личность, но причиной – манеры моего персонального куратора. Его отвлеченная улыбка, его издевательская, если мои подозрения были верны, предупредительность, его всегдашняя готовность отшутиться, его неуловимая стремительность в переходах от самого для меня главного, да так и не обсужденного, к остроумным, даже пронзительно остроумным, но посторонним рассуждениям – все это становилось мне невтерпеж.

Не однажды я спрашивал у него о портрете Сашки Чумаковой, который, надо полагать, по-прежнему оставался в галерее-музее «Старые шляпы» – где я не бывал вот уже более трех недель. Персональный куратор с вниманием, «по-врачебному», молча поглядывал на меня, уважительно задумывался – и наконец с долей добродушного юмористического недоумения чуть-чуть пожимал плечами, взъерошивая при этом свою легкую бороду.

Портрет. О да, точно. Портрет привел тебя сюда, он нас, можно сказать, познакомил; и за это ему спасибо. Признаться, он, куратор, портретом еще не занимался. А – надо? Мне это в самом деле теперь может что-то дать? Или я хочу получить его в свое распоряжение? Чтобы его преподнесли мне в подарок?.. Он-то, куратор, всегда предпочитал оригинал – даже самому лучшему изображению, так что в русской тюрьме ему пришлось бы плохо.

– А в чем связь? – поневоле интересовался я, и персональный куратор с нарочитым сокрушением, лукаво посмеиваясь, пояснял, как забавно было для него узнать, что русские, будучи в заключении, онанируют на женские снимки, даже не обязательно порнографические, а, например, на журнальные обложки. Когда ему впервые сообщили об этом в Москве, он до того заинтересовался, что по возвращении принялся старательно выспрашивать подробности у своих американских и британских приятелей – из тех, что знакомы с тюремными нравами. Ничем подобным на Западе в тюрьмах давно не увлекаются, а е…т друг дружку всеми возможными способами. /…/ Наши недостатки – это продолжение наших достоинств. У вас, русских, невероятно богатое воображение, вот поэтому вам достаточно фотографии.

Понемногу и меня начинал разбирать смех. Персональный куратор, не слишком таясь, прохаживался по моему русскому адресу, но ведь и я не испытывал ни малейшего пиетета по отношению к Николаю Усову, а сами эти кураторские подначивания были, несомненно, товарищескими и беззлобными.Т. о., по-настоящему к теме Сашкиного портрета кисти Маккензи мы покуда не возвращались. Притом нами велись и вполне деловые собеседования по вопросам процедурного характера: так, мне предстояло посетить одного из работающих на Фонд адвокатов и пройти врачебное обследование.

За прошедшую неделю мы с А.Ф. Чумаковой разговаривали мало и кратко: я ссылался на служебную занятость, в чем была и доля правды, – а она, в свою очередь, на усталость. В эти дни ей будто бы приходилось все свое внимание уделять внуку, поскольку сын ее приобрел новый загородный дом и был постоянно занят своей покупкой. « Коробку ему подняли и закрыли, – объясняла мне Сашка, – а внутри у нас теперь все самим надо делать, нанимать людей двери навешивать, полы настилать… А у вас тоже так принято?» – и с каждым произнесенным словом ее голос становился все отчужденней и тише, словно, рассказывая все это, Сашка Чумакова смотрела не на Кольку Усова, а отводила взгляд в дальний угол, где никого не было. У меня, впрочем, достало ума, чтобы не одергивать и не останавливать ее, когда – чего я постоянно ждал и обычно не обманывался – мне бывали предлагаемы очередные гадкие обороты речи, теперь из обихода строительного [54] . К тому же причины ее усталости и отчуждения были общими для нас обоих. С моей стороны отчуждающая работа проявлялась в том, что некстати упомянутый Сашкой призрак из английского романа – который я собрался было прочесть и, вероятно, прочел бы, не возобладай надо всеми резонами обычная неприязнь к новым для меня литературным сочинениям, – призрак этот мною не забывался и не прощался. Я теснил себя как мог, но сил и средств, способных извлечь, погасить или для начала как-то перехитрить свое нелепое возмущение, – не находилось. А Сашка, разумеется, чуяла постоянно исходящий от меня – и на нее / к ней обращенный – утомительный, горестный и злобный гул, которому я никак не мог положить предел, противилась ему – и оттого сама все сильнее и сильнее уставала.

Между тем ключевое слово «призрак» постоянно вертелось у меня на языке, что и привело к маленькой неприятности.