– Это, знаете, такая вещь, нам точно неизвестная. Вот я прошлой весной на Святой земле был, а наши монашки, инокини наши в Гефсимании, на Елеоне, говорят, что масла на лампадки стало меньше уходить.
Я попросил его пояснить высказанную мысль.
– Масличка для лампадок теперь меньше уходит, – как-то конфузливо повторил он. – Лампадочки там неугасимые сколько лет те же самые висят, и масличко из нашего сада такое же самое. И они ж, сестрицы, давно знают, сколько его надо. А вот года как три расход меньше: утром одинаково доливали, а сейчас приходят и видят – нет, еще половина не выгорела. Так что мы говорим: навсегда, вечно – а оно сколько вечно пребудет?
Настоящий смысл переданного о. иеромонахом отчего-то рассердил меня. Я сделал вид, будто не сообразил, к чему он ведет, и, глубоко поддавая стержнем, большими, раздельно стоящими буквами начертал столбиком на первой «заздравной» странице:
АЛЕКСАНДРУ
НИКОЛАЯ
О. иеромонах не препятствовал моему своеволию. Он, по-видимому, слегка опешил, но уже мгновение спустя, как бы что-то сообразив, понимающе и даже с некоторой лихостью усмехнулся, хмыкнул и радостно продолжил: «Молодец! Правильно! Мы же с вами будем жить вечно!»Я двинулся в направлении вестибюля, но взволнованный о. иеромонах буквально рванулся мне наперерез, остановил – и, беспорядочно жестикулируя, всё повторял и повторял: «Правильно! С праздником вас! Не может быть никаких других мнений! Вечно мы будем с вами жить! И никаких разговоров!»
К трем пополудни я дозвонился до Сашки. «Д’ы…», – с досадой ответил мне мужской голос. То был ее сын-предприниматель. Я представился ему давним знакомым, и после кратких ознакомительных расспросов он пояснил, что только сегодня днем к нему обратились Сашкины соседи по коридору (дом был устроен по принципу т. н. гостинки) и сообщили, что Александра Федоровна «что-то собачку свою не выгуливает, а она там
Из «Прометеевского Фонда» никаких вестей не поступало, но я больше не видел причин добиваться от них свиданий и пояснений. Я был заранее официально предупрежден о подобной возможности; а настоящих подробностей произошедшего или хотя бы подтверждений моих догадок мне все равно не удалось бы от них добиться.
Всё, что теперь представляло для меня интерес, могло еще находиться в галерее «Старые шляпы».
И вправду, картина Маккензи оказалась на своем месте, что меня, признаться, не удивило. Ограждения не снимали, но в отличие от того, что было месяцем раньше, составляющие его фрагменты конторского «кубика» теперь держали разомкнутыми, так что к портрету Сашки было можно и подойти.
– Ты удачно поспел, Ник, – сказал мне Нортон Крэйг, – завтра с утра ее увезут к заказчику. Все готово.
– Мне бы хотелось…
– Свободно, Ник! Почему бы и нет? До самого закрытия музея картина в твоем распоряжении.
Количество «риз» многократно возросло, так что свободного пространства на портрете более не оставалось. Эти «ризы» достаточно тесно прилегали одна к другой, отчего все они вместе представляли собой подобие как бы некоего панциря, м.б., лучше сказать – брони. Отдельная «риза»-маска покрыла все Сашкино лицо. Как и прежде, на поверхности были мастерски выдавлены/выгравированы те графические подробности изображения, которое под ними предположительно находилось. Нелепой «концептуальной» клетки с крысой больше не было. На ее месте красовалось выпуклое, также металлическое, но, в отличие от «ризы», черновато-синего с побежалостью окраса подобие закрытой дверки или, скорее, печной заслонки.
