Я встретился с Н.Н. Усовым вновь только через полтора десятка лет – в магазине русской книги на 21-й улице. К этому времени судьба моя успела окончательно сложиться – здесь я желал бы употребить иное слово, разрушив устойчивое сочетание: судьба моя не «сложилась», а сомкнулась на мне так, что никакого намека на перемены к лучшему не оставалось.
В магазине на 21-й я оказался в качестве одного из устроителей мемориального вечера по случаю 15-летия кончины моего старинного поэтического учителя Б.А. Чичибабина. Н.Н. Усов также посещал его литературную студию, но припомнить его я не смог, да и не прилагал к этому никаких усилий.
Внешне Николай Николаевич изменился не больше моего, лишь остатки его волос окончательно поседели, а брить голову подчистую, как издавна ввел в обиход я, он покамест не собрался. Зато свойственные ему выжидательная заторможенность и его, я бы сказал, перенасыщенная неловкими паузами манера разговора – только возросли. С моей стороны никаких расспросов из области «как поживаете?» не последовало. При этом оказалось, что Н.Н. пришел на 21-ю с целью повидать меня. Дело заключалось в следующем: им была вчерне завершена работа над сочинением, которое он именовал «записками», – и мне предложили взглянуть на них по-редакторски: моему стилистическому подходу он, Усов, доверяет совершенно, отчего нет и не может быть сомнений в том, что любые мои правки будут восприняты им как свои собственные.
Я действительно желал бы помочь Н.Н. Усову как можно лучше изложить на письме то, что с ним приключилось. К тому же он выразил готовность оплатить мои труды, что было очень и очень кстати. Никакой сложности эта редактура не составила. Но сперва мне чрезвычайно мешали известные подробности содержания этих записок. Сколько я ни напоминал себе, что речь идет о несомненной документалистике, до меня то и дело доносился фальцетный, с кокетливо грассирующим прононсом голосок Набокова, да еще со свойственным этому автору снисходительно-вдохновенным наклоном интеллигентного иронического лица при золотых окулярах или пенсне. На столе покоится тетрадь с лекционным материалом, заботливо подготовленная подругой жизни Верой Евсеевной, а профессор-беллетрист, с увлечением балагуря, задумчиво поглядывает в направлении окна аудитории, за которым разгулялась вечная, беспечальная гарвардская или йельская осень.
