Все же у меня достало благоразумия приняться за дело так, как оно того требовало. Мне представлялось важным не просто сохранить особый стилистический пейзаж, предложенный Н.Н. Усовым, но и сделать его более объемным, рельефным, реконструировать его на тех участках, где пейзаж этот был недостаточно прописан («смазан») самим автором, – не прибегая при этом к каким бы то ни было внешним, от редактора происходящим, добавкам и правкам. Я мог лишь сокращать, изымать лишнее, иногда менять местами абзацы, но не более того. Ни к чему характерно усовскому прикасаться не дозволялось. К примеру, я сберег стремительные усовские канцеляризмы: эти его «и проч., тому под., т. о.», равно и все остальное в названном роде, что только нашлось в его записках.Почти наверное результаты моей работы могли бы стать кое в чем другими, если бы наши консультации с автором продолжились на всем ее протяжении. Но Николай Николаевич неожиданно для меня скончался от кровоизлияния в мозг. Как это часто у нас случается, он, почуяв, что с ним творится неладное, сам обратился по телефону за экстренной медицинской помощью. В следствие этого, состояние Н.Н. было априорно отнесено к разряду удовлетворительных, и за ним прибыла не специально подготовленная бригада, а двоица, получившая «парамедицинскую» подготовку, т. е. даже не фельдшеры, а нечто вроде санитаров. Больного воодушевили самостоятельно спуститься к машине по лестнице с пятого этажа и подсадили (не уложили, а именно подсадили) в автомобиль. Узнал я обо всем этом с двухнедельным опозданием, при посредстве общих знакомых, которые и сами получили известия о произошедшем из третьих рук.
