Началось с того, что Сашка, едва услышав меня, с гневным, безудержным напором бросилась пенять на мое столь долгое исчезновение. Я попытался многозначительно отшутиться, что, мол, первые сорок лет мое отсутствие ее не слишком-то и тревожило и под., но Сашкины упреки вскоре сменились настоящими рыданиями и выкриками, и, признаюсь, мне было не слишком легко здесь – или точнее, отсюда – парировать их, не отрывая при этом взгляда от белесой поверхности моего столика, от лежащих на этой поверхности бумажной салфетки с напечатанной благодарностью посетителям и уже упомянутой телефонной карточки, на рубашке которой изображалось космическое пространство, испещренное небесными телами в движении и пронизанное лучистыми энергиями, при этом стараясь не закричать самому – еще отчаянней и громче. Крик был бы тем более непозволительным, потому что там, где неистовствовала Александра Федоровна, уже опустилась приморская ночь: дальняя полынь, акации, соль, йод, студенистые трупы медуз.Записывающее устройство было мною, разумеется, включено, и я привожу здесь фрагменты этой нашей беседы, ставшей одной из наиболее, на мой взгляд, значимых из числа тех, что предшествовали событиям, о которых вскоре пойдет речь.
—/…/ Сашка!! Всех чад и домочадцев разбудишь… Внука перепугаешь, да ты что?! Сашка! Что такое?!
Выяснилось, что дети еще гуляют с новыми знакомыми, внук спокойно спит в своей комнате, а она, Сашка, вышла на воздух покурить – и дождаться моего звонка.
– /…/ Колька, ты здоров? Только не обманывай! Мы же с тобой решили, что будем все
– Мне ничего не снилось. Зато сегодня было много всякой возни.
– Какой возни?
– Полезной. Связанной с подготовкой к отъезду. Скоро увидимся.
– Тогда почему я тебя
– И я тебя
После короткой паузы А.Ф. Кандаурова признала мою правоту, но продолжала настаивать на том, что недавно, примерно два-три дня тому назад, мне было явлено какое-то значимое сонное видение, которое затем отозвалось и в ней, также на уровне сна. В свою очередь я, желая дать лучшее направление нашей беседе, рассказал ей пришедший мне на ум анекдот, в котором еврей, будучи спрошен в дружеской компании: «Верите ли вы снам?», заявил: «С вас верю, а с них – нет». Судя по тому, что Сашка ахнула и рассмеялась, ей никогда прежде не доводилось познакомиться с этим по меньшей мере столетней давности каламбуром. Однако успеха я не достиг. Немного помедлив, А.Ф. Кандаурова все же возвратилась к тому, что было ею увидено (привожу в кратком изложении). Речь шла о большом и прекрасном дереве, основу ствола и несущих ветвей которого образуют я и она, находясь – как Чумакова стеснительно выразилась – во взаимопроизрастании. Прекрасно не только дерево и составляющие его Колька и Сашка, но и все вокруг: трава, небо, звуки, воздух.
– /…/ Это мы вдвоем с тобой в Царствии Небесном, Колька.
Я поспешил согласиться – не обмолвясь при этом, что увиденное Сашкой (как мне сразу же представилось из ее слов) мало походит на область Благодати – и пленительный пейзаж ее сна сам по себе вовсе не есть окончательное и непреложное свидетельство того, что будто бы дерево Кольки и Сашки произрастает именно в райском саду; впрочем, оно и стоит совершенно одиноко, посреди луга.
/…/ – Чем ты занята?
– Когда?
– Перед тем, что я позвонил.
– Дом нам строила, – последовал немедленный ответ.
– Какой он получится?
– Такой, как у меня, на Красной Баварии, но так… побольше, и отдельный. Я еще не все там… решила. – Заметно было, что Сашка по своим причинам не желает посвящать меня в подробности. – Но в саду, – она торопилась вывести меня из недостроенного дома, – но в саду обязательно, – началось сосредоточенное и серьезное перечисление, – будут: одна яблоня, одна груша, один шиповник и хотя бы один куст смородины /…/Сашка всегда была замечательной сновидицей и мечтательницей.
Во вступительных главках этих записок я уже коснулся феномена сновидений – преимущественно как писательского, но равно и врачебного метода для характеристики героя/пациента. У меня найдется, что сказать об этом и в несколько ином ключе.
