Знаменитый этнограф и историк культуры XIX столетия Эдуард Тэйлор ввел в научный оборот понятие «анимизм». Имеется в виду особое психическое (и поведенческое) состояние носителей первобытного культурного сознания. Британец открыл, что дикарь непротиворечиво и бесхитростно обитает в параллельных, как это представлялось естествоиспытателю, мирах: мире физическом (который зовется также объективным и проч. под.) и мире одушевленных явлений и стихий, в их числе – душ умерших предков, а также душ растений и животных, «душ» природных явлений, небесных тел, любого камушка – и всего того, что религиями относится к бесплотным силам. В своей повседневной жизненной практике идеальный тэйлоровский дикарь всегда учитывает существование (и воздействие) обоих миров, одухотворяя т. о. все сущее. Подобным учетом он и отличается от тэйлоровского же идеального цивилизованного человека.Мое представление о мире в точности таково, что и у тэйлоровского дикаря-«анимиста». В этом состоит моя исконная, ничем не поколебленная до сих пор вера. Насколько возможно об этом судить, я родился с вышеуказанным настроем ума и глубоко убежден, что и все прочие люди появлялись и появляются на свет точно такими же дикарями. Далее начинается процесс перевоспитания/переубеждения. На выбор нам предлагаются: 1. та или иная трактовка упорядоченного иерархического существования названных бесплотных сил, подразделяемых – относительно человека – на благоприятствующие и неприязненные; 2. противоположная трактовка, в которой эти бесплотные силы отрицаются, а те признаки, которые свидетельствуют об их наличии, переносятся вовнутрь нас же самих, объявляясь продуктом нашей психической деятельности.
Первое в целом верно. Второе – простительное заблуждение. Все вместе – обман.
Но есть между этими будто бы враждующими подходами и нечто общее: и в том и в другом случае нам говорят, что сонное видение – это некий мост, переброшенный между областью нашей физики и областью психической, где бы она там ни находилась – в нашей же плоти или вовне ее. Нам также могут сказать, что сонное видение есть своего рода кодированное извещение, пришедшее к нам из этих областей; ложное или истинное – это вопрос иной. Стало быть, показанное нам во сне представляет собой либо комментарий к реальности, либо сигнал, предостережение, свидетельство, посланные силами бесплотными, либо, наконец, симптом. И все это надобно расшифровать, истолковать, как обычно выражаются, чтобы принять к сведению в том мире, где мы плотски находимся, – или, напротив, отвергнуть как наваждение. Утратив дикарскую непосредственность и не обладая благодатным даром различения духов, в своих попытках определить истинную суть сновидений мы невольно упрощаем дело.
Получаем ли мы во сне адресованные нам извещения (повторимся: как истинные, так и ложные) от сил бесплотных, что должны повлечь за собой те или иные наши действия, поступки или отказ от таковых в пределах физических? Неоспоримо. Но всегда ли это так? Со мною – нет. То, что осталось во мне от дикаря, свидетельствует, что теория сновидения как моста (или вести/вестника) – кое в чем ошибочна. Мост этот может наводиться лишь изредка, м.б., единственный раз во всю нашу жизнь, а то и ни разу. Не приходит и вестник. Зато сон обыкновенный – не комментарий к чему бы то ни было вне его, но действительность сама по себе. Прямо и просто, безо всяких басенных приемов я вижу то, что происходит, – буквально так, как оно происходит со мной и с другими, – но только не здесь, а на видимом только во сне отведенном для меня внетелесном участке. Там далеко не все благополучно. И потому часто бывает, что я не выдерживаю: с воем отворачиваюсь и убегаю туда, где хотя бы этого – еще не видать.
Меня также посетило сонное видение, достойное того, чтобы рассказать о нем Сашке. Все в нем пребывало совершенно беззвучным и практически неподвижным, казалось, не тая в себе ни малейшей опасности. Но видение это меня чем-то сильно встревожило, и сразу же моя тревога передалась Александре Федоровне.
Воспроизвожу наш разговор как обычно – по аудиозаписи.
/…/ – Мы с тобой у меня в родительской квартире на…ской – сидим за нашим круглым старым столом, накрытым ослепительной, белоснежной крахмальной скатертью в атласных, белых же цветах. Скатерть крест-накрест пересекают твердые высокие складки, – это значит, что она совсем недавно побывала в прачечной. Посреди стола – толстостенная, чисто промытая пустая хрустальная ваза в виде кубка; таких у нас было две, но сохранилась только одна.
Ты сидишь лицом ко мне – и молча смотришь; довольно весело, с шутливым выражением. На тебе надета ярко-белая блузка «плиссе-гофре» с круглым воротом на тонком шнурочке (или ленточке) черного бархата. Я – спиной к окну, точнее, к балкону, за которым ночь, о чем я сужу по тому, что комната освещена люстрой – нашей простейшей «чехословацкой» люстрой о трех колпачках. Молчу и я – от радости, что ты пришла, и мы вместе. Я знаю, что в квартире нет больше никого – полная тишина, все прибрано, ни пылинки.
Сашка была в восторге:
