– А как поступил бы Фонд, окажись я неплатежеспособным? – поинтересовался я в ходе последней (тогда я, впрочем, не знал, что она станет последней – всё дальнейшее мы обсуждали по телефону) встречи с персональным куратором.
Сперва я не намерен был касаться обстоятельств, связанных с моим посещением адвокатской конторы, прекрасно понимая, что куратор и без того достаточно о них осведомлен. Но, когда меня встретили будто бы в полном неведении касательно произошедшего, я не стал тратить силы на притворство.
– Ты ведь знаешь, что мы руководствуемся совсем иными критериями, далекими от получения прибыли, – без запинки, хотя и с манерной ленцой откликнулся куратор. – Строго говоря, федеральные законы требуют, чтобы у приглашающей стороны было на что содержать приглашенного. А ведь мы благотворительный фонд, помнишь? Если бы у тебя не нашлось чем расплатиться, вся доступная помощь была бы тебе оказана. Но только ты же не заявил «хайке» [63] , что тебе нечем платить.
Я узнал, что, если бы такое заявление было мной сделано, г-жа Глейзер, попросив меня подписать соответствующую случаю формальную просьбу, передала бы ее Фонду, где, контрассигнованная куратором, а затем утвержденная его начальством, она было бы почти автоматически удовлетворена.
– Но я не заявил, а?
– Не заявил, – развел руками персональный куратор.До сих пор в этих записках не говорилось напрямую об одном крайне существенном для меня обстоятельстве: я по преимуществу не был в состоянии оценить / не знал, верно ли толкую бо́льшую часть действий сотрудников Фонда, которые ими в отношении меня предпринимались – или, напротив, не предпринимались. К примеру, я так и не взял в толк, почему мне было позволено без спросу вести аудиозапись наших бесед? Я никак не могу допустить, чтобы мои действия не фиксировались приборами и вне пределов помещений Фонда.
