– …И ты правильно сделал, что не стал перед ней прикидываться: мы с Патрицией были очень рады, когда получили отчет и узнали, как ты себя повел.
– То есть платить придется? Или нет?
– А сейчас мы только хотим предостеречь тебя от… шаблонов. Ты все-таки прочел много книг; ты же – как у вас раньше говорили? – ты же «культурный человек». Это выражение меня невероятно изумило, когда я мальчишкой – в первый раз! – посмотрел «Из России с любовью». Там – а ты помнишь? – “From Russia…” в своем роде гениальный фильм! – там бондовская блондинка – советская разведчица – я на нее почти кончал! – говорит Шону О’Коннери: «Это некультурно». Я ничего не понял, представляешь? А потом я постоянное «культурно-некультурно» услышал от взрослых теток в Москве, от этих ваших бабу́шек (отметим, что ударение возбужденный куратор поставил на втором слоге), и только тогда постепенно оценил… смысл, подоплеку. Это потрясающе по своей глубине. На русском «культурно-некультурно» можно докторскую диссертацию защитить. /…/
У нас всё получается хорошо, но будет еще лучше, если ты некультурно оттолкнешь все свои культурные ассоциации, перестанешь обращать на них внимание, пошлешь их подальше, ты понимаешь? Например, какой-нибудь Фауст и всё такое прочее. Ты еще мне рассказывал о каком-то поляке – фантасте и тоже великом русском писателе… И его тоже лучше послать.
Мы подмигнули друг дружке, разом улыбнулись и покачали головами, точно вспомнив о какой-то давней общей шалости, рискованной, но простительной.
– У американцев была когда-то еще такая картина: «Добавка» [68] , – продолжил куратор. – Там главный герой – богатый человек, который недоволен личной жизнью, – ты чувствуешь? – русское выражение «личная жизнь» на самом деле не поддается переводу. Он, кажется, банкир, и ему за большие деньги предлагают сделать тотальную пластическую операцию; дают новое имя, чтобы он мог начать всё сначала, – но у банкира опять не получается наладить «личную жизнь», и его в конце концов убивают, потому что он путался у них под ногами со своими запросами и ностальгией… Эту картину почти никто не смотрел.
– А ты?
– Тогда? И не подумал. Позже, вероятно, следовало бы, только я обошелся; у нас в Фонде есть
– И я, к сожалению, не видел. А ты не допускаешь, что у моего поляка и у этого, так скажем, сценариста был какой-то… общий источник?
– У-у! – воскликнул куратор. – А разве у поляка герою тоже сделали пластическую операцию? Ты, по-моему, говорил, что у него дело происходит в космосе, где какое-то разжиженное чудовище залезает в подсознание. Интересно, кто кого обчистил?! Поляк американца или наоборот?
Эти шутовские возгласы наверняка следовало понимать как обычное издевательство, но я-то – в который раз – подвергся ему по собственной вине и потому не стал упорствовать. Повторялось одно и то же: мои усилия не были направлены на то, чтобы извлечь из куратора какую-то необходимую мне скрытую информацию, от получения которой зависело, пускай только умозрительно, а не действенно, нечто дальнейшее – как это мнилось мне в галерее «Старые Шляпы»; я всего-то хотел пускай однажды, но вывести куратора на чистую воду, прижать его, припереть к стене, дать ему понять, что со мной у него не получится постоянно валять ваньку. И в результате я оставался в позорном проигрыше.
