Так что твои бумажки, — Филиппов щелкнул пальцами, — копеечная компенсация за пролитый пот с кровью. Ты компенсируешь мне, кто-то компенсирует тебе! А я подкидываю лакомый кусок тем, — Степан Григорьевич поднял осоловевшие глаза к потолку, — верхним тиграм. Ну а потом кое-что возвращается в обратном, так сказать, порядке. Тот же кабель тебе вне очереди. Те же трактора — сверх лимита. Сытые тигры добреют. Усваиваешь политграмоту?
— Давно усвоил, — с готовностью откликнулся улыбающийся Боровец.
— Мы ведь с тобой не сопливые инженеришки. Тому восемь часов стул отдавил — и порядок. После — хоть трава не расти. У нас другой ритм, другая и философия, — закончил Степан Григорьевич, вставая.
Об аресте он не думал никогда. Считал, что его лестничная площадка намного выше той, по которой ходят и распоряжаются товарищи в синей форме. Случалось, возникал неприятный шум. Но, как правило, затихал на самых нижних ступеньках.
Пантюхов заскочил на запретную лестничную площадку. Как ему это удалось — господь ведает. Видать, прыгал через три ступени. Обошел какие-то правила. Кого-то не послушался. Да и сторожевые псы, видать, маху дали.
Ну что ж, раз он против правил, и мы не лыком шиты. Степан Григорьевич сел за письмо. Кое-что он уже предпринял. Мычал и сопротивлялся, когда его первый раз подвели к КПЗ. Покатался у следователя на полу, когда привезли в Новосибирск. Несколько раз сравнил на допросах капитана с эсэсовским обер-лейтенантом. Теперь можно было пускать в ход и главное оружие: заявление на имя областного прокурора.
Степан Григорьевич крепко сжал пальцами короткий карандаш.
«Тов. Ярцеву.
Прошу Вас лично изучить вопрос и представить свои соображения». Под этой резолюцией на переданной Пантюхову копии письма Филиппова прокурору стояла выгнутая полудугой подпись Гинзбурга.
Леонид Тимофеевич уже второй раз принимался читать перепечатанную на машинке копию и никак не мог одолеть ее до конца. Это была гнусная и мастерски подстроенная клевета.
— Ну, что, товарищ народный следователь, доигрались с огнем! Довели человека до психушки! — холодно меряя Леонида Тимофеевича с головы до ног угрожающе-осуждающим взглядом, заявил вчера капитану помощник прокурора. И еще суровее добавил: — Мы этого дела так не оставим. Если медицинская экспертиза подтвердит невменяемость управляющего союзным трестом — вопрос о ваших методах ведения допросов, да и вообще следствия, будет решаться в другом месте.
— Говорил я тебе, не лезь в Москву! — чуть позже, передавая капитану копию филипповского письма, подлил масла в огонь Ярцев. — Помяни мое слово — придет момент, когда ты проклянешь собственную настырность. Освобождай! Освобождай Филиппова под подписку, пока не поздно.
Пантюхов вглядывался в прыгающие перед глазами строчки письма.
Управляющий не расставлял точек, забывал про кавычки, кое-где путал падежи: у него была цель. Чем дальше читал Пантюхов эту «исповедь», тем яснее понимал ее.
