Находясь в новосибирской КПЗ арестованным, несмотря на то, что прошло 30 лет, все пережитое стало явью. Вспомнил, как немцы раздели меня донага, подвесили за руки под потолок, ноги привязали к койке, а на другой конец ее давили два фрица, таким образом меня растягивали в разные стороны. Когда от страшной боли терял сознание, по команде обер-лейтенанта «Вира» конец койки приподнимали и он говорил: «Растянули тебя, теперь будем стягивать» и обливали меня ледяной водой. И по команде «Майна» и с криком: «Признавайся, признавайся, а то разорву тебя на мелкие куски» и пытка продолжалась. Эти истязания длились десять дней, на одиннадцатый день немцы оставили меня на поправку, после чего обер-лейтенант обещал меня повесить. К вечеру самочувствие улучшилось, старушка, которая жила в этом доме, сказала, что немцы ослабили охрану и можно убежать через погреб и огород...»
Неужели этот крик души, неподдельная взволнованность, грамматические ошибки, разорванность речи — плод хладнокровно продуманного навета на следователя?! — изумлялся Пантюхов.
В новосибирской КПЗ находиться не мог, она напоминала все страшное — пережитое в ней. Мне ночами мерещилось, что вот-вот придет обер-лейтенант со своими садистами и будет пытать. И каждый стук, шорох приводил меня в смятение. Я бросался в разные стороны, ложился на пол, вскакивал и снова метался, говорил вслух: «За что со мной так. Сам себя оговорил». Виноват во всем Пантюхов, который так похож на обер-лейтенанта.
Хорошо хоть только похож на эсэсовца, а не пытал, как он. Мог бы и такое припаять, — зажал голову руками капитан.
От боли и всех переживаний рыдал — рыдал до истерики. Глаза обер-лейтенанта преследовали меня в каждом углу, на потолке, на стенах. Я их чувствовал, осязал их, стал бояться, это было невыносимо. Был на грани потери сознания и мог совершить страшное.
Пантюхов с ужасом вдруг ощутил, что волна невольного, смешанного с недоумением сожаления и сочувствия буквально переполняет его. А что же тогда чувствовали другие, те, кто читал эти показания, не зная всей правды?
После каждого допроса, придя в камеру, сразу прихожу в себя. «Что я наделал. Сам на себя наговорил. Идиот!.. С отчаянием кусал себе пальцы, бил по своей дурной голове и тут же в письменном виде отказывался от своих ложных показаний.
У прокурора Новосибирской области получение материальных ценностей Филиппов признал, оказывается, под впечатлением воспоминания о глазах Пантюхова. Жену и сына дома настраивал двадцатого и двадцать первого января тоже под этим впечатлением.
