— Генерал, как видишь, не разделяет твоих опасений, — Ярцев ухмыльнулся. — И потом, Леонид Тимофеевич, — подполковник внезапно перешел на доверительный тон, — скажи-ка мне откровенно с глазу на глаз: неужели ты серьезно считаешь Филиппова сознательным мошенником? Ты же мужик политически грамотный, знаешь, небось, что говорят о причинах преступности в СССР наши корифеи от юриспруденции. Те же профессора Солодов и Васильев, например. Вот пожалуйста, — он достал из лежавшей перед ним папки затрепанную, небезызвестную капитану статью: «Нарушения правопорядка, антиобщественные явления противоречат классовой сущности социалистического государства, — подполковник разгладил сильно помятую вырезку. — Люди, совершающие преступления в нашей стране, — это носители отсталой, обывательской, мещанской психологии, уходящей своими корнями в буржуазный индивидуализм, — Ярцев прервал чтение и глотнул из стакана остывший чай. — Кроме того, некоторые преступления — суть прямые проявления враждебной деятельности агентуры капиталистических государств».
— Чувствуешь, капитан, — носители отсталой мещанской психологии, уходящей корнями в буржуазное прошлое. Так надо понимать советского взяточника. А Филиппов? — Ярцев махнул рукой. — Ну какая у него отсталая психология? Откуда? Всю войну на политработе. Не мыслит себя без партии. Какой же он мещанин! Не зря за него и люди хлопочут, — подполковник пытливо посмотрел на следователя. — Да какие люди!
— Филиппов вор! Не может без партии — значит, ему воровать с партийным билетом удобнее. А свидание с женой — подножка. Подножка следствию и удар по мне! Хорошо бы, если последний.
— При таком понимании вопроса — навряд ли, — сунул телеграфный бланк в папку Ярцев. — Можете идти и примите к сведению указание насчет свидания. И думайте, капитан, думайте — там ли вы ищете настоящих воров.
Пантюхов думал. Думал о том, почему с момента постановки вопроса об аресте Филиппова ему так трудно стало вести дело. Почему после его возвращения из московской командировки начали по частям растаскивать его следственную группу. Работы невпроворот, а Ветрова и Курганова все чаще отзывают по другим делам. Думал и не находил ответа.
Не мало еще времени утекло, прежде чем он и помогавшие ему ребята (а Курганов и Ветров изыскивали любую, пусть даже самую малейшую, возможность, чтобы не оставлять его одного) смогли наконец передать дело Боровца в суд. Но они все-таки добили его — это адски трудное дело! Правда, последнее разрешение на продление сроков содержания подследственных под стражей пришлось получать уже в Верховном Совете СССР. Но они сумели отстоять эту необходимость.
Преступники защищались изо всех сил. Не теряли времени даром и их родственники. Правда, не всякая защита имела успех. Хотя в искренности некоторых ходатаев не приходилось сомневаться, выигрывали чаще как раз сомнительные. Мать хотевшего «сладко кушать» Коридзе, за полтысячную взятку подписавшего липовую форму на устройство никем не устраиваемой песчаной подушки под укладываемый в траншею кабель, обратилась прямиком к Брежневу.
Письмо совершило естественный в таких случаях кругооборот и попало к Пантюхову с резолюцией, наложенной в самой высокой инстанции.
Этот отрывок из письма убитой горем женщины по-настоящему тронул Пантюхова. Но, увы, он, видимо, мало кого разжалобил в суде. Коридзе получил четыре года лишения свободы, в то время как некоторые куда более матерые взяточники сумели отделаться, что называется, легким испугом.
