— Против кого вы идете, провинциальный (не обижайтесь за прямоту) старший следователь? Против системы! Так это же бесполезно. Вам ведь трудно было меня арестовать? — управляющий так и не дождался ответного кивка капитана. — Не скрывайте, совсем нелегко. Еще труднее оказалось дотянуть до суда. А почему? Да потому, что я преступник только в вашем гипертрофированном воображении. Да-да! — Жестом руки он остановил готового встать Пантюхова. — Будь это не так — не было бы никаких препятствий для следствия. Я раб железных обстоятельств, лишенный альтернативы. Это Боровец еще мог решать: стоит ли брать и давать. А я уже нет! У меня фактически не было возможности выбора. Еще один щекотливый момент (опять же извиняюсь за бестактность). Вы так увлеченно расспрашивали меня о телевизоре, подаренном заместителю министра. Но вы до сих пор не предъявили мне его показаний на этот счет. Их у вас попросту нет! Значит, Хмельнов вором быть не может. Здесь система отреагировала еще оперативнее — до зама вас, грубо выражаясь, вовсе не допустили. Вот вам и КПД! Со мной еще бабушка надвое сказала, что суд решит. А с Хмельновым уже и сейчас все ясно.
Пантюхов чувствовал, как сильно закололо под левой лопаткой. Шум запульсировавшей в висках крови становился почти осязаемым.
— Нельзя бесконечно поднимать планку, — заканчивал свою мысль управляющий. — Черта с надписью «Боровец» была предельной. Остальные отметки, увы, не укладываются в казенные формулы уголовного кодекса. Наверху имеет хождение только кодекс служебной чести. И клянусь вам, я его свято чту!
— Для меня существует только один кодекс, — Пантюхов все же встал. — И я думаю, вы ошибаетесь относительно допускаемых пределов. Не берусь до суда предсказывать вашу судьбу — будущее покажет. Но одно могу уже сейчас обещать вам твердо — протокол допроса Хмельнова в судебном заседании будет фигурировать!
Филиппов промолчал.
Пантюхов сделал все от него возможное, чтобы протокол допроса заместителя министра действительно появился в деле. Но, как по секрету сказал ему майор Доронин, ожидать его появления они могли только в суде, если суд сделает запрос в соответствующие инстанции.
Вместе с Михаилом Афанасьевичем они подготовили в исполком обширное представление о причинах, способствовавших хищениям государственной собственности в спецмонтажном управлении, и выдвинули ряд предложений по их устранению. В качестве одной из профилактических мер Леонид Тимофеевич указывал на крайнюю необходимость отделения ревизоров от контролируемого ими ведомства. Это была его давняя мечта. Сделать контролеров независимыми от подобных Филиппову начальников трестов. Увеличить штат финансовых контролеров, повысить им жалование. Дать возможность проводить длительные (хотя бы по месяцу, а не по неделе!) ревизии на местах — вот о чем написал капитан в представлении.
Но было и то, о чем он не мог написать на бумаге. Скрыто-торжествующий взгляд Филиппова. Та железная уверенность в своей правоте, причины, ее породившие, — вот что надо прежде всего выжигать каленым железом! Иначе никакие ревизоры не помогут. Но как об этом скажешь вслух? Как сказать, чтобы услышали?
Сорок толстых томов дела ушли в суд.
Открытое судебное заседание состоялось лишь в начале февраля 1973 года. Столь длительная отсрочка играла на руку обвиняемым: ожидался указ об амнистии в связи с пятидесятилетием образования СССР. Он вышел в конце декабря 1972 года.
Суд длился восемь дней. И каждый день Пантюхов (несмотря на неимоверную занятость он все же умудрялся выкраивать хоть пару часов) занимал свое место в среднем ряду судебного зала.
Двадцать четыре обвиняемых поочередно заполняли отгороженную деревянным забором скамейку.
Восемь дней они просили, требовали, молили о прощении. Кто как мог. Но лучше получалось, к сожалению, у наиболее виноватых.
Обескураженный, красный, как рак, Коридзе открыто признал свою вину. Попросил о снисхождении. Гораздо дольше и куда с большим чувством убеждал судей куратор из управления магистральных газопроводов Дубов. Даже после тюремных нар Михаил Федорович выглядел довольно респектабельно. За ним и его сотоварищем по приемке кабельной связи Потапенко числилось в общей сложности раз в десять побольше, чем за Коридзе. Тем проникновеннее и чувствительней читал по заранее приготовленной ученической тетрадке свое обращение Дубов: «Его обвинили в присвоении вознаграждений за рацпредложения, о которых он толком ничего не мог пояснить? Роковое стечение обстоятельств! Так уж сошлось. Он действительно был соавтором осуществленных переходов через реки Урал и Цна. И никакие эти предложения не фиктивные. Он решал государственную задачу. Наступала осень. Близились холода. Правда, не соблюл формы, тут виноват».
