Филиппов, с которым капитан несмотря ни на что продолжал методично работать, признал-таки свою вину. Правда, далеко не в полном объеме, но все-таки признал! Произошло это после одного крупного разговора со следователем в самый разгар сибирского лета.
— Я все время думаю, когда вы начнете. По-моему, уже пора.
— Что пора? — не понял Пантюхов.
— Не стройте из себя простачка! — вспылил Степан Григорьевич. — Я знаю, как у вас это делается. Немало наслышан. Думаете, я не понимаю? Не можете же вы ждать до бесконечности. Нужен результат.
— Вы о чем? — Краска гнева бросилась в лицо Пантюхова.
— У моего близкого знакомого во времена культа два старших брата погибли. А начиналось все здесь — в застенках новосибирского ГПУ или как там оно тогда называлось, — Филиппов уже почти кричал. — Им тоже предлагали сознаться! — Он так и впился горящими от возбуждения глазами в порозовевшее от негодования лицо капитана. — В подвале одного дома. Здесь недалеко — за вашим Оперным театром. Их пытали, тоже стремясь выяснить истину, — он постучал дрожащим указательным пальцем по столу. — Я во время служебных наездов сюда на сто метров к тому зданию подходить не мог — все крики истязаемых мерещились. Один из братьев не выдержал, все на себя принял и его махом расстреляли. А второй здоровый был, как бык, — голова Филиппова тряслась все сильнее. — Три года Колымы получил, так все равно оттуда уже не вернулся, — Степан Григорьевич широко раскрытым ртом жадно глотал воздух. Внезапно плечи его опустились и весь он как-то безвольно обмяк. — Видимо, и меня ждет подобная процедура, — прикрыв глаза, усталым голосом выговорил он. — А мне уже все равно! Только скорее бы. А то экспертизы какие-то медицинские. К чему? Все ведь и так ясно. Нужно покаяние. А как его в здешних краях выбивают, я уже давненько осведомлен. Я понимаю.
— Ну, положим, тогда выбивали показания не только в здешних краях, — Пантюхов чувствовал, что и его начинает лихорадить. Намеки управляющего задели его до глубины души. — Не стоит кивать на сибирские застенки. В том доме за Оперным, о котором вы говорите, в свое время был начальником некто Каковский. Ветераны местных органов безопасности помнят этого человека. — Пантюхов хотел было остановиться, но уже не мог себя сдержать. — Еще до тридцать седьмого его забрали в Москву на повышение, а после убийства Кирова направили в Ленинград — принимать участие в расследовании преступления.
Не доезжая до Ленинграда, на одной из промежуточных станций салон-вагон, в котором он ехал, внезапно отцепили от поезда, а хозяина арестовали. Допрашивали в московском НКВД!
Пантюхов заметил, что управляющий союзным трестом как-то притих.
— Заключенному, сидевшему в соседней с Каковским камере, повезло. Он вышел на свободу, но вышел совершенно седым. Поседел от душераздирающих криков пытаемого по ночам соседа.
А вы еще говорите о каком-то сибирском гестапо!
— Ваш рассказ надо понимать как прелюдию? — на лбу управляющего выступил холодный пот.
— Это ответ на ваши подозрения, которые вы пытаетесь обосновать нашей якобы провинциальной дремучестью. Здесь, мол, все можно. Этому вашему смакованию и спекуляции трагическими моментами нашей истории я предпочитаю открытый разговор с указанием любых имен и фамилий! Это — лучшая гарантия от повтора нарушений законности.
Заговорила ли в управляющем совесть или он просто отчаялся, убедившись в тщетности своих попыток сбить с толку следователя, однако он начал кое-что признавать. До семи тысяч дело не дошло, но одну он снова взял на себя.
К концу августа дело было закончено. Сорок толстых (по двести пятьдесят страниц) папок следовало переправить в суд. В последний раз вся следственная тройка с участием майора Доронина и лейтенанта Карташова собралась в кабинете Пантюхова. Разложив папки по трем столам, они не спеша перелистывали сброшюрованные в тома протоколы. Пятнадцать месяцев длилось необычайно трудное следствие. Десять тысяч страниц заняли показания обвиняемых и свидетелей.
Перед следователями прошли сотни (а если быть уж совсем точными — четыреста одиннадцать) человек, попавших в поле их зрения. Двадцать четыре из них должны предстать перед судом.
Следователи просматривали пухлые стопки томов, и каждому вспоминалось свое.
