Петр Иванович не мог бы себе позволить и десятой части того, что истратил старший брат буквально за неделю.
По Новосибирску разъезжали на служебной «Волге». И шофер хоть бы раз пикнул: куда брат прикажет, туда и вез. А ведь прекрасно понимал, что ездят не по делам.
— Как тебе удается так жить? — поинтересовался Петр Иванович, когда они, однажды вечером, запершись на кухне, потягивали из хрустальных кружек под балычок из осетрины золотистое «Жигулевское».
У Клавдии Михайловны разболелась голова, и она прилегла пораньше. Сережа смотрел по телевизору футбол в гостиной. Так что никто им не мешал.
— Как удается, спрашиваешь? — усмехнулся Василий. Стальные глазки-буравчики слегка прищурились, лицо раскраснелось.
— Вроде бы, и по грани ходишь, ан нет, не попадаешься. Так, глядишь, всю жизнь гоголем проживешь. Вроде, и не веришь ничему и никому, а в передовиках числишься.
— Значит, интересуешься, — Василий прихлебнул пиво, обтер оставшуюся на губах пену. — Любопытство разбирает. Ну что ж, я отвечу. Политика, брат. Политика. Есть коммунизм, в который я верю! — старший брат осклабился. — Это коммунизм для себя. Такой возможен. И лично я его себе построил. Лично у меня все есть, — Василий Иванович обвел вокруг волосатой рукой и кивнул на закрытую дверь. — И в квартире, и в кармане. Мой коммунизм — это я, несколько приближенных людей: без них не обойдешься в делах, цепочка необходимых посредников и кое-кто из тех, кто управляет погодой. Всё! — он резко рубанул ладонью воздух. — Больше мне никто не нужен! В этом тесном кружке мое царство. Мой мир! — Вот так они поговорили в эту последнюю встречу.
Из Сибири Петр Иванович вернулся оглушенный успехами брата. Долго рассказывал жене, как великолепно устроился Василий. Про себя вспоминал и еще кое-какие приятные подробности, о которых не счел нужным говорить близким. Что греха таить, и свое собственное будущее начинало рисоваться ему в весьма радужных красках. С таким-то братом, как Вася, далеко можно шагнуть.
И вдруг все разом перевернулось.
Петр Иванович с хрустом переломил зеленую веточку и остановился возле скамейки, на которой недавно сидел с Игорем Матвеевичем: «Если взялись за старика, значит, скоро и до меня доберутся. Выйдешь из больницы и... на допрос».
В поселок Неболчи Новгородской области лейтенант Карташов попал в конце июля. Колонна новосибирских связистов располагалась не слишком далеко от станции, в вагончиках. Через несколько дней работы с документацией колонны кое-что в отношении Вержанского стало проясняться.
Поначалу энергичный, широкоплечий прораб неболчинского участка Бережной все никак не мог вспомнить эту фамилию.
— Мало ли у нас рабочих на трассе меняется. Не то, что за год, а и за квартал-то не всегда всех упомнишь.
Лейтенант предъявил прорабу наряды, подписанные им собственноручно.
— Да я что! Я не отказываюсь, — Бережной пригладил волосы на затылке, — только припомнить как следует надо, порыться в черновиках.
Порылись вместе. Заодно Карташов побеседовал с рабочими, перечисленными в одном из трех нарядов вместе с Вержанским. Они в один голос подтвердили, что такой с ними не работал. Колонна тянула кабель связи на Кириши. Не все свидетели были на месте. Кое-кого пришлось вызывать с трассы. На это ушло время. Но Карташов сознательно мирился с его потерей. Когда был допрошен последний из указанных в наряде рабочих, Бережной, наконец, «вспомнил».
— Вы знаете, — прораб заискивающе посмотрел на лейтенанта. — Теперь, вроде, припоминаю. Василий Иванович просил выписать несколько сотен этому Вержанскому. Дескать, студент, подрабатывал в управлении летом, надо заплатить.
— А здесь, у себя на участке, вы его видели? — холодно спросил лейтенант.
— Здесь? — Бережной отряхнул пыль с брезентового дождевика. — По-моему, здесь я его не видел. Да и рабочие это же подтверждают, вы же сами сказали.
— Я сказал, чтобы прибавить вам памяти! — отрезал Карташов. — Ну а то, что Вержанскому оплачена командировка на ваш участок и дорожные расходы, вам известно?
Прораб, чуть помедлив, отрицательно покачал головой.
— И человека, получившего вот эти переводы из Красноярска на пятьсот семнадцать и двести шестьдесят рублей, вы не знаете? — лейтенант положил перед Бережным почтовые квитанции.
— Нет, — потупился прораб.
Карташов заметил, как на его крепкой шее напряглись жилы.
— Плохо, очень плохо, Григорий Яковлевич. Доверенность, изъятая мной на почте, — лейтенант вынул из папки доверенность, — заверена печатью вашего участка. Надеюсь, вам не надо разъяснять, что это значит.
Васильковые глаза прораба поблекли.
— Здесь прошлым летом был начальник спецмонтажного управления, он зачем-то брал у меня печать.
— И это все, что вы можете мне сказать? — еще раз попробовал расшевелить прораба лейтенант.
— Все! — твердо ответил тот. И, немного помолчав, осторожно поинтересовался: — Василия Ивановича скоро выпустят?
Карташов сделал вид, что не расслышал вопроса, с сожалением положил доверенность обратно в папку. В ней значилась очень знакомая ему фамилия.
