— Скажите, а кто у вас на пианино играет? — подходя к инструменту, спросил Ветров.
— Юрий! Только он, — категорически ответила Елизавета Максимовна.
Старший лейтенант не мог не отметить, с какой гордостью произнесла это стоящая перед ним женщина.
— С вашего разрешения мы осмотрим его, — Ветров кивнул Карташову. Владимир быстрым движением откинул крышку. Прямо на белых клавишах лежала раскрытая пачка с колодой игральных карт.
— Прошу понятых поближе, — жестом пригласил Карташов.
— Чьи это карты? — подняв пачку, спросил лейтенант Филиппову.
— Юрины, вероятно. Мы к пианино не подходим. Баловался, должно быть, от скуки, — близоруко щурясь, всматривалась в колоду Елизавета Максимовна.
— От скуки! — Карташов веером раскинул карты на столе. Полная, страдающая одышкой соседка, приглашенная в понятые, побагровела.
— Надо же, какой срам! — она брезгливо отвернулась от стола.
На столе, отсвечивая глянцевитой поверхностью, лежали цветные порнографические открытки.
— Чем вы можете это объяснить? — Ветров поднес карты к потерявшей дар речи Елизавете Максимовне. Густая краска стыда покрыла ее еще недавно бледные щеки.
— Чем м-могу? — пролепетала она. — Не знаю. Поверьте — первый раз вижу!
Во вторник, 18 января, Ветров и Карташов еще продолжали свою работу в Москве, а в это время в Новосибирске у Пантюхова произошел срыв. Очень крупный срыв в ходе расследования, который к вечеру последнего, третьего дня задержания Филиппова чуть ли не превратился для следователя в настоящую катастрофу.
В этот день управляющий, еще вчера признававший свою вину, наотрез отказался от своих показаний. От него в адрес Пантюхова поступило следующее письменное заявление:
«Старшему следователю капитану Пантюхову, — читал Леонид Тимофеевич написанное карандашом на разлинованном в клетку тетрадном листочке послание. — Я, Филиппов Степан Григорьевич, думал, что на очной ставке Боровец начнет говорить правду, но я ошибся. И по этому пути — говорить неправду — позже пошел и я. Поэтому прошу вас протокол от 17.01.72 года и магнитофонную запись, где я признавал получение взяток, считать недействительными, а считать в силе протокол допроса на очной ставке, где я от них отказывался», — так заканчивалось заявление.
Это был удар! Надо начинать все сначала, убеждать управляющего в необходимости говорить правду, а времени — в обрез. Практически его уже нет.
Пантюхов срочно вызвал Филиппова. Побеседовал с ним и раз, и два. На третий тот снова признал денежные взятки.
— Написал отказное заявление потому, что струсил, — раскрыл «секрет» своего поведения Степан Григорьевич. — Считал, если откажусь, то меня не будут судить.
За тысячу рублей, против предъявленных Боровцом семи, держался твердо.
Леонид Тимофеевич провел еще одну очную ставку. Боровец чуть не с пеной у рта, ярко, во всех деталях, расписывал передачу крупных взяток: пятьсот — в кабинете. «И никакого конверта не было, голенькими взял, без обертки», — гвоздил начальник спецмонтажного управления своего шефа; семьсот пятьдесят — возле ресторана в Тбилиси. «Сам попросил — на дорогу не хватает», — горячился Василий Иванович; пятьсот — для Ларионова из министерства. «Себе ведь присвоили, Степан Григорьевич, и не стыдно!», тысячу рублей — во время встречи на пути Филиппова из треста домой. Всего у Боровца набиралось около семи тысяч.
Филиппов долбил свое — не больше тысячи, и баста!
Пантюхов был рад хоть такому признанию. «Лишь бы вовсе не отказался», — тревожился Леонид Тимофеевич, оформляя постановление о применении в отношении обвиняемого меры пресечения в виде заключения под стражу. Уже не задержания на три дня, а ареста добивался теперь следователь. И если еще вчера Пантюхов был почти уверен в получении санкции областного прокурора, то сейчас не на шутку взволновался. Филиппов стал менять показания. А это прием хоть и известный, но коварный. Как узнаешь, что управляющий может еще выкинуть?
Только в восьмом часу вечера, закончив все необходимые приготовления, Леонид Тимофеевич вместе с Филипповым выехал в областную прокуратуру. Понимая всю важность происходящего, майор Доронин составил им компанию.
Прокуратура располагалась на втором этаже двухэтажного, старинной постройки особняка. Пока поднимались по лестнице, проходили по коридору, Филиппов еще пытался сохранить былую осанку. Но перед дверью кабинета областного прокурора явно стушевался, подрагивающей рукой принялся приглаживать непослушные жесткие волосы.
Прокурор области, полноватый мужчина с округлым мягким лицом, сидел в конце длинного стола, по бокам которого стояли венские стулья. При появлении Пантюхова и Доронина (Филиппов с сержантом остались пока в приемной) он приподнялся, коротким кивком ответил на их приветствие, закрыл дверцу стоявшего справа от него сейфа и снова опустился на свое место.
