— Напрасно вы так! — недовольно процедил Виктор Львович. — Мне думается, вовсе не обязательно держать сейчас Филиппова под стражей. Не сомневаюсь, что, оставаясь на свободе, он никуда от нас не убежит, а оскорблять его преждевременной тюрьмой — шаг, мало сказать — неосторожный, скорее всего — опасный. Кстати, и подполковник Ярцев в этом отношении со мною полностью солидарен, — бросил он камешек в огород Пантюхова.
Леонид Тимофеевич заметил, как сильно запульсировала синеватая жилка на шее у прокурора.
— Здесь, товарищ Гинзбург, решения принимаю я, — обрезал он своего помощника. — И я за них отвечаю!
Когда, уже за дверью прокурорского кабинета, Пантюхов стал натягивать свой полушубок, Филиппов спросил его, может ли он быть наконец-то свободен.
Леонид Тимофеевич, не застегивая пуговицы, сунул руку во внутренний карман и достал санкцию.
— Выходит, я арестован?! — с каким-то надрывом изумился управляющий.
— Выходит, что так, — подтвердил стоявший тут же майор Доронин.
Степан Григорьевич молча в течение нескольких секунд переводил разом обезумевший взгляд с одного милиционера на другого и вдруг, сбросив пальто прямо на пол, рванулся обратно к прокурору.
— Спокойно! — Леонид Тимофеевич преградил управляющему дорогу. — Вы там только что побывали.
— Пустите! — почти хрипел Филиппов. — Мне нужно сказать.
— У вас была возможность сказать все, что считали необходимым, — поддержал Пантюхова майор Доронин.
— А почему вы препятствуете? — неожиданно заступился за управляющего помощник прокурора. — Раз считает необходимым — пусть пройдет.
Благодарно взглянув на Гинзбурга, Филиппов кинулся в кабинет и, не добежав до прокурора нескольких шагов, с маху бросился на колени.
— Павел Алексеевич, прошу вас, помилосердствуйте! — нелепая поза, всклокоченные волосы, задравшиеся выше щиколотки брюки — ничто в эту минуту не смущало его.
— Встаньте немедленно, разве так можно! — взволнованно потребовал прокурор.
— Павел Алексеевич, матерью покойной клянусь, с испугу на себя наговорил! — в горле у Филиппова что-то заклокотало, он оперся правой рукой на ближайший стул и начал медленно подниматься.
— Как с испугу, ничего не могу понять! — недоуменно приподнял плечи областной прокурор.
— Да вот так, — проведя тыльной стороной ладони по лицу, почти всхлипнул Степан Григорьевич. — Сначала следователь, — он с обидой взглянул на дверь, за которой остался Пантюхов, — только про Боровца расспрашивал: кто он, да что он, да как до преступления мог докатиться. Потом уж за меня взялся — куда, мол, я-то глядел. Костюмы меховые поношенные, да часики золотые вместе с газовой плитой — все смешал воедино, как на вешалку на меня повесил!
Филиппов боялся, что его могут прервать, и говорил все быстрее.
— Так мало ему, — управляющий снова повернул голову к двери, — кровососу, показалось: на одном барахле далеко не уедешь. Получение взяток стал из меня выбивать! В кутузку упрятал, чтобы лучше думалось.
Филиппов сделал еще один шаг к прокурору, и Павел Алексеевич заметил, как лихорадочно блестят его глаза.
— А я не брал, — управляющий прижал руки к груди, — поверьте, не брал никаких денег!
— Зачем же неправду показали в таком случае? — возразил прокурор.
— А затем, чтобы любым путем из каземата этого ужасного выбраться, — голос Степана Григорьевича начал вибрировать. — Там же вот такие вот тараканы, — он показал полусогнутый средний палец, — сырость и вонь несусветная. Я же видел, как Пантюхов из кожи вон лезет с этим признанием! Не скажу, как он хочет, думаю, сгноит. А так — хоть до суда, полагал, отпустит меня подобру-поздорову. А уж суд разберется. И вот пожалуйста — санкция на арест! — он закрыл лицо руками и плечи его мелко затряслись.
— Сядьте, — прокурор чуть повысил голос. — Сядьте и приведите себя в порядок.
Филиппов на секунду оторвал руки от повлажневшего лица. Сел на стоящий у стены стул, уперся локтями в колени и снова уронил голову на ладони.
