— Эх, товарищ милиционер, — затянувшись, Хризантема Георгиевна положила сигарету со следами губной помады на край пепельницы, — а кто их сейчас не делает, банкеты-то? Ну были и коньяк, и шампанское. Сдвинули несколько столов в саратовском ресторане «Волга». Мне Боровец, извиняюсь, под вечер даже танец живота предлагал исполнить. Осуждаете? — Миловидова будто специально разыгрывала Пантюхова. — Только учтите, я не танцевала и все это происходило в воскресенье. Понимаете, в воскресенье, в свободное от работы время! Я женщина разведенная, свободная, — она поправила юбку, будто невзначай оголив гладкое круглое колено, — имею полное право.
— Кто рассчитывался за всё? — угрюмо переспросил Леонид Тимофеевич.
— Во всяком случае не я, — съязвила Хризантема Георгиевна, — когда вокруг столько мужчин. По-моему, Боровец, — осеклась она на полуслове, почувствовав, что капитан не принял ее игривый тон.
Чуть позднее, прижатая к стене имеющимися в распоряжении следователя фактами, она сообщила, что данное застолье во время саратовской приемки было далеко не единственным.
— Вы так со мной разговариваете, — Хризантема Григорьевна обиженно надула пухлые, ярко накрашенные губы, — будто на тех банкетах только я и была! Там же и председатель комиссии товарищ Ларионов из министерства присутствовал, и местные кураторы Потапенко и Дубов. Наш управляющий, наконец. И потом, что вы ухватились за саратовские банкеты? Это мелочь грошовая по сравнению с тем, какие застолья закатывал Боровец здесь, в Москве! В той же «Праге», когда с годовыми отчетами приезжал. Вот уж где действительно — пробки в потолок. Так на этих вечеринках половина трестовского начальства веселилась. А то меня, понимаешь, одну трясут: Саратов, Саратов. Думаете, если женщина одинокая, так на нее все свалить можно.
— Принятая саратовской комиссией кабельная трасса, по сути, не эксплуатировалась. Она капитально ремонтировалась с первых же дней после приемки, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес Пантюхов.
— Но при чем тут банкеты?.. — Миловидова не закончила фразу.
— И в самом деле, при чем?! — закрыл папку с подписанным протоколом Леонид Тимофеевич.
Его несколько смущали такие откровенные признания. Из подчиненных Филиппова почти ничего не приходилось вытягивать, они сами выкладывали. Сотрудники новосибирского спецмонтажного управления предпочитали умалчивать, недоговаривать, выжидать, А здесь — всё наоборот. После долгих раздумий капитан пришел к выводу, что поток разоблачений управляющего союзным трестом мог иметь только одно объяснение: слишком много накопилось обид. Ведь взаимоотношения Боровца и Филиппова ни для кого в тресте не были секретом. Степан Григорьевич до небес превозносил новосибирское спецуправление, а на сдаваемые им кабельные линии связи шли постоянные жалобы. За последние три года Филиппов снял с руководящих должностей двух из пяти начальников управлений, одному из которых оставалось всего полгода до пенсии. А Боровца представил к ордену Ленина. Хотя жалоб на его трассе поступало куда больше, чем у наказанных товарищей. Правда, со сроками плановой сдачи объектов у Василия Ивановича было абсолютное преимущество. Акты приемки порученных ему участков подписывались без малейших опозданий.
— Боровец игнорировал меня как своего непосредственного руководителя, — со скрытой обидой поведал капитану заместитель Филиппова Зандлер. — Чуть что не по нем — хлоп дверью и напрямую к Степану Григорьевичу! Даже по вопросам, находящимся целиком и полностью в моей компетенции, — благообразный, почтенного вида заместитель управляющего приподнял брови. — Держался со мной так, будто не я, а он работает в тресте. Мог нахамить, обругать.
Я жаловался Филиппову, — Зандлер, вынув платок, дрожащими пальцами принялся протирать очки в золоченой оправе. — Иногда Степан Григорьевич принимал меры, чаще — нет. Пробовал одернуть Боровца парторг, в итоге — распрощался с работой.
Сказанное заместителем управляющего лишний раз подтверждало догадку капитана о происхождении потока отрицательной информации на Филиппова: кому понравится подмена подлинного руководителя организации зарвавшимся выскочкой. Причем и выскочившим-то на передний план не из-за необыкновенных способностей, а при посредстве непонятно чем заслуженных неограниченных льгот.
— Когда вы видели Филиппова последний раз и о чем он с вами говорил? — Леонид Тимофеевич заметил, как вспыхнули и тут же угасли за линзами больших очков водянисто-темные, до сей поры почти неподвижные зрачки Зандлера.
— Двадцатого января, в четверг, — заместитель управляющего сверился с карманным календариком. — Я как раз только вернулся из командировки. Узнал, что трестом интересуется милиция. А в пятом часу ко мне в кабинет не вошел, а буквально вбежал Филиппов. Весь какой-то чумовой, взъерошенный.
«Эх, если бы мы могли арестовать его уже двадцатого! — прямо застонал про себя Пантюхов. — Не бегал бы он тогда по тресту сломя голову, не прятал концы».
