Обернувшись случайно назад, хозяин увидел следовавшего за ним Обжору, и ему показалось, что его левая щека сильно распухла; всмотревшись ему в лицо, он убедился, что она и вправду очень раздулась. На вопрос, что с ним случилось и почему он так распух, Обжора, словно немой, ничего не ответил. Хозяин немало этому удивился и сказал: "Открой рот, чтобы я мог посмотреть, что с тобой приключилось, и тем лучше оказать тебе помощь". Но негодник не пожелал ни открыть рта, ни заговорить. И чем больше хозяин старался заставить его открыть рот, тем крепче бездельник стискивал зубы и тем плотнее его закрывал. Попытавшись несколько раз заставить его открыть рот и увидев, что все его усилия бесполезны, хозяин, дабы не случилось беды, отвёл Обжору в ближнюю к тому месту цирюльню и, указав на него цирюльнику, сказал так: "С этим моим слугою, маэстро, сегодня приключилась какая-то чертовщина: как вы видите, у него распухла щека, да так, что он ни слова не говорит и не в состоянии открыть рот. Боюсь, как бы он, чего доброго, не задохнулся".
Цирюльник ловко ощупал щеку и спросил Обжору: "Что ты чувствуешь, братец?" Тот ничего не ответил. "Открой рот!" - приказал цирюльник. Обжора не шелохнулся. Видя, что делу не поможешь словами, цирюльник взял в руки кое-какие свои инструменты и стал пытаться открыть с их помощью рот, но, орудуя ими и так и сяк, не смог всё же добиться того, чтобы плут пожелал открыть рот. Цирюльнику показалось, что это медленно нараставший нарыв и что теперь он созрел и вот-вот прорвётся, и он сделал Обжоре надрез на щеке, дабы нарыв как можно лучше очистился. Но плут Обжора, который всё слышал и всё понимал, продолжал стоять на месте, как вкопанный, и не издал ни звука, оставаясь неколебимым, как покоящаяся на прочном основании башня. Цирюльник стал давить и сжимать щеку, дабы увидеть, что именно вытекало из раны, но вместо сукровицы и гноя из неё вытекала чистая и здоровая кровь с частичками фиги, которую Обжора так и не выплюнул изо рта. Увидев фигу и раскусив плутню Обжоры, хозяин приказал его вылечить и, когда тот поправился, прогнал его взашей.
Сопляк, который был не меньшим лодырем, чем Обжора, растратив несколько бывших у него медяков и, из-за своей любви к праздности, не находя никого, к кому бы он мог пристроиться, бродил по городу, попрошайничая, от двери к двери и ночевал то под тем, то под другим портиком, а порой и в лесу. Случилось так, что этот бездельник в одну из ночей добрёл до развалин какого-то дома. Войдя внутрь, он наткнулся на навозную кучу, на которую было накидано немного соломы. На ней он кое-как и улёгся, причём туловище его было на верху кучи, а раскинутые ноги свисали вниз, и, одолеваемый дремой, мгновенно заснул. Немного спустя налетел ужасающий ветер с неистовым ливнем и поднялась такая страшная буря, что казалось, будто пришёл конец света, и всю эту ночь, не переставая, лил дождь и сверкали молнии. И, так как в пристанище Сопляка была прохудившаяся кровля, дождевая капля, проникая сквозь отверстие в ней, падала прямо на его глаз и, в конце концов, разбудила спящего, но он продолжал всё так же неподвижно лежать.
Несчастный из-за непроходимой лени, разлитой во всём его теле, не пожелал ни убраться с этого места, ни оберечься от настигшей его опасности, но, скованный своим предательским и неколебимым упрямством, подставлял по-прежнему глаз губительной капле, которая долбила его подобно тому, как если бы то был жёсткий и бесчувственный камень {144}. Капля, непрерывно спадавшая с крыши и долбившая ему глаз, была настолько студёной, что ещё до наступления дня горемыка Сопляк на этот глаз окривел. Поднявшись утром не так чтобы очень уж рано, дабы промыслить себе пропитание, Сопляк обнаружил, что ничего им не видит, но, подумав, что он всё ещё спит и ему это приснилось, поднёс руку к здоровому глазу и протёр его, после чего понял, что другой глаз и вправду потерял зрение. Тут он прямо возликовал: что бы с ним ни случилось, ничего не могло бы доставить ему большей радости и большего удовольствия, ибо теперь он уверился в том, что, из-за своей доблестной лени, обеспечил себе кольцо. Умишко, который вёл не менее праздную жизнь, чем оба его приятеля, успел за это время жениться и взял в жёны женщину, нисколько не уступавшую ему в лености и прозывавшуюся Бедовиной.
