В минувшие времена жил в одном прославленном монастыре некий монах, хоть и пожилой возрастом, но видный собою и отменный едок. Он похвалялся, что ему нипочём умять за один присест четверть откормленного телёнка и парочку каплунов. У этого монаха - а звали его доном Помпорьо - была чаша изрядной величины, которую он нарёк своею "часовнею благочестия" и которая вмещала в себя семь больших мисок варева. Не говоря уже о всякого рода закусках, он ежедневно, как за обедом, так и за ужином, наполнял до краёв эту чашу похлебкою или каким-нибудь иным варевом и не оставлял в ней ни капельки, так что ничего у него не пропадало. Кроме того, решительно все остатки, не доеденные другими монахами - бывало ли этих остатков много или самая малость, - приносились в дар его пресловутой часовне благочестия, и он неизменно их в неё складывал и сливал. И даже если эти остатки бывали грязными и зловонными, им и тогда находилось место в его "часовне", и, несмотря ни на что, он накидывался на них, как голодный воли, и пожирал всё без остатка. Наблюдая столь неуёмное чревоугодие дона Помпорьо, остальные монахи всей душой возмущались его прожорливостью и всячески порицали его, когда мягкими и участливыми словами, а когда и беспощадно суровыми.
Но чем больше монахи его порицали, тем безудержней распалялась в нём страсть добавлять похлёбки к себе в "часовню", не обращая внимания ни на какие окрики и попрёки. Этот боров обладал, впрочем, одною и впрямь драгоценною добродетелью, а именно, он никогда не сердился, и всякий мог говорить ему всё, что вздумается, ибо дон Помпорьо не обижался и ничего не принимал близко к сердцу. Но вот однажды случилось, что его обвинили перед аббатом, и тот, выслушав жалобы на обжорство дона Помпорьо, повелел ему предстать перед ним, и когда тот явился, сказал ему такие слова: "Дон Помпорьо, мне сделали подробное представление о поведении вашем, которое, помимо того, что само по себе крайне постыдно, порождает к тому же волнения и разлад в нашем монастыре". На это дон Помпорьо ответил: "А какие преступления взваливают на меня мои обвинители? Я - самый кроткий и самый миролюбивый монах во всём вашем монастыре. Никому я нимало не докучаю и не приношу неприятностей, но живу спокойно и тихо и, если меня притесняют другие, терпеливо сношу обиды и нисколько не стремлюсь за них отомстить".
Тогда аббат молвил: "И вам кажется, что ваш образ жизни похвален? У вас есть чаша, приличествующая не иноку, а скорее вонючей свинье, куда, кроме предназначенной вам повседневной пищи, вы сваливаете и сливаете все оставшиеся от других объедки и без разбору, бесстыдно, не как существо человеческое, не как инок, но словно голодный зверь, пожираете их. Неужто вам невдомёк, тупица вы этакий и ничтожнейший человек, что все смотрят на вас, как на шута?" В ответ на это дон Помпорьо сказал: "А почему, отец аббат, мне должно стыдиться? Где же на свете теперь обретается стыд? И кому он страшен? Если вы дозволите мне говорить с полною откровенностью, я вам на это отвечу; если нет, я ни в чём не выйду из повиновения вам и не нарушу молчания". На это аббат сказал: "Говорите, как пожелаете; нам угодно, чтобы вы высказались, ничего не утаивая". Получив такое заверение от аббата, дон Помпорьо проговорил: "Отец аббат, мы находимся на положении тех, кто носит за плечами корзину: всякий видит её на спине у своего товарища, но отнюдь не на собственной. Если б я ублажал себя роскошными яствами, как это делают знатные господа, я бы ел, конечно, намного меньше, чем ныне. Но, поедая грубую пищу, которая легко переваривается, я не считаю, что есть много - постыдно".
Аббат, который вместе с приором {207} и другими друзьями питался роскошною пищей, а именно, отменными каплунами, фазанами, рябчиками и другой птицею всякого рода, догадался, куда метит монах и, опасаясь, как бы тот не заявил об этом открыто, отпустил его от себя, предоставив есть всё, что бы ни пришлось ему по душе, ну а если он не сумеет всласть поесть и всласть выпить, пусть пеняет на себя самого. Уйдя от аббата и унеся с собою отпущенье грехов, дон Помпорьо день ото дня ел всё больше и больше, бесконечно умножая благочестивые вклады в святую "часовню", что вызывало со стороны прочих монахов постоянные нарекания и обвинения в том, что он окончательно оскотинился. И вот дон Помпорьо поднялся на кафедру в трапезной и чётко и с выражением поведал инокам нижеследующую короткую сказку. "Как-то давным-давно ветер, вода и стыд оказались в одной и той же гостинице и вместе сели за стол, и в разгар разговора о том и о сём стыд обратился к ветру и воде с такими словами: "Когда ещё, братец и сестрица мои, мы снова сойдёмся вместе и будем так мирно беседовать, как сейчас?" На это вода заметила, что стыд, разумеется, прав, ибо кто знает, когда им снова выпадет случай собраться всем вместе.
