Вся эта ситуация, когда я одновременно вижу прошлое, настоящее и будущее, здорово сбивает меня с толку, не говоря уже о том, что теперь, когда я знаю, что она действительно показывает мне будущее, это вселяет в меня страх.
Мне приходилось иметь дело с разъяренными перевертышами, но прежде они при этом никогда не находились в своих животных обличьях, поэтому я вытягиваю перед собой руки ладонями вперед в попытке успокоить и отпугнуть их.
– Послушайте, мы можем просто мирно разойтись… – говорю я им, затем осекаюсь, наткнувшись на одну из других их версий – я не могу определить, прошлую или будущую. Я знаю только одно – соприкосновение с этой их версией причиняет мне такую же боль, как тогда, когда я сталкиваюсь с мерцающими сущностями. Впечатление такое, будто все клетки моего тела вдруг начинают вибрировать, сталкиваясь друг с другом, и обжигающий жар вкупе с острейшей болью захватывают меня всю, так что я едва могу дышать, едва могу думать.
В отчаянии я отшатываюсь вперед от – я оглядываюсь – старика с повязкой на глазу.
Боль немедля проходит, но одновременно я создаю еще одну проблему. Потому что леопарды не знают, что здесь присутствуют также их версии, относящиеся к прошлому и будущему. Так что, когда я резко подаюсь вперед, они, ясное дело, воспринимают это, как проявление агрессии.
И реагируют соответственно.
Один из леопардов прыгает на меня, широко раскрыв пасть, оскалив зубы и метя в мою яремную вену. Я пригибаюсь, но поскольку Клементина-мантикора на несколько дюймов выше Клементины-человека, дело кончается тем, что леопард вцепляется в мое лицо.
Меня пронзает адская боль, когда его острые как бритвы зубы вгрызаются в мои щеку и лоб. Отчаянно испугавшись, что сейчас он откусит мне голову, я поднимаю руки и с силой отталкиваю его.
Как только я отпихиваю его от себя, он громко визжит, и быстрый взгляд на него, когда он падает на землю, показывает мне почему. Мои накрашенные зеленым львиные когти оставили длинные глубокие борозды на его груди.
Я знаю, что теперь, когда он лежит на земле, мне, вероятно, следовало бы пнуть его, но это не про меня. Поэтому я начинаю отступать к внешнему краю пляжа, молясь о том, чтобы они поняли намек и отстали от меня. Но через считаные секунды леопард, которого я ранила, вскакивает, ревя от боли и ярости. И бросается на меня снова, только на этот раз на меня прыгает и второй леопард.
Внезапно меня атакуют две разъяренные крупные кошки, а я понятия не имею, как защититься от них.
Я снова поднимаю руки, чтобы отбить их атаку. Мои когти полностью вытянуты отчасти для защиты, а отчасти потому, что я без понятия, как надо втягивать их. Я готовлюсь ударить ими первого леопарда, но мой неуправляемый хвост – тот, над которым у меня нет абсолютно никакого контроля, – решает тоже вступить в схватку.
Он поднимается над моим плечом в тот самый момент, когда первый леопард натыкается на мои лапы и жалит его прямо в глаз.
Он истошно визжит и пытается перевернуться в воздухе, чтобы сдать назад. Но, похоже, хвосты мантикор работают не так, потому что имеющиеся на нем шипы вонзились намертво, и этот леопард не может освободиться от них.
Он начинает метаться, бить лапами, полный решимости убрать мой хвост из своего глаза. Я бы тоже хотела, чтобы мой хвост оказался где угодно, только не в его глазу. Но тут второй леопард врезается в мои лапы.
Только на этот раз он успел приготовиться, и его мощные челюсти с острыми зубами смыкаются вокруг одной из моих лап.
Теперь кричу уже я сама, поскольку меня, как ножом, пронзает боль, и из моей головы разом вылетают все мысли о том, как попытаться не ранить его. Сейчас я могу думать только об одном – что надо сделать, чтобы прекратить эти адовы муки.
Он вцепился в меня крепко, и если попытаться стряхнуть его, его зубы только вонзятся в меня еще глубже.
Сама не своя от страха лишиться руки, я делаю то единственное, что приходит мне в голову в этой ситуации – максимально вытягиваю пальцы и вонзаю когти в мягкое нёбо, расположенное в самой задней части его пасти.
Он пронзительно визжит, но не ослабляет хватку. Тогда я вонзаю свои когти еще глубже в его мягкое нёбо и раздираю ими верхнюю часть его горла и пасти.
Его глаза вылезают из орбит, он давится, поскольку из его пасти сразу же начинает хлестать кровь. Его челюсти мигом разжимаются, он отпускает мою лапу, и я вижу, что шерсть на ней пропитана его кровью.
Между тем второй леопард все еще мечется взад и вперед, и с каждым отчаянным рывком его головы ущерб, который жало и шипы моего хвоста наносят его глазу и морде, только усугубляется.
Поскольку я так же хочу высвободить свой хвост, как он хочет освободить от него свою морду, я делаю глубокий вдох и пытаюсь сосредоточиться на своем хвосте. Это нелегко, потому что в отличие от моих лап я в своей человеческой ипостаси не имею соответствующей ему части тела. Я могу управлять своими лапами, как управляю руками – за минусом отстоящих больших пальцев, – но я не имею ни малейшего представления, что мне надо делать, чтобы мой хвост работал так, как я того желаю.
