Я замечаю, что эти ее слова важны для него, вижу, как слегка расслабляются его плечи, как немного разжимаются его зубы, когда до него доходит, что никто больше не нападает на него. Мы просто пытаемся понять.
– Когда ты забираешь кошмары, куда они уходят? – спрашивает Эмбер, и в кои-то веки в ее тоне нет обиды на весь мир. – А только любопытство.
–
– Мои магические способности невозможно заблокировать.
– В самом деле? – удивляется Эмбер, выпучив глаза. – Значит, твои магические способности всегда были при тебе?
– А нам ты так ничего и не сказал? – Похоже, Моцарт так же удивлена этим фактом, как и тем, что он всегда сохранял свою магическую силу.
– Я не знал, как это сказать, – досадливо отвечает он. – Для всех вас это значит очень много, и мне казалось, что, с моей стороны, было бы свинством хвастаться этим.
Секунду она думает об этом – как и все наши, – а затем Саймон пожимает плечами.
– Вообще-то, если честно, ты и раньше, бывало, вел себя по-свински, так что ты можешь понять нашу растерянность.
Джуд закатывает глаза, остальные смеются, и, похоже, кризис разрядился.
– Хотя все это и интересно, – внезапно вступает в разговор Иззи, говоря тоном, показывающим, что на самом деле это совсем не так, – ничто из этого не приближает нас к пониманию того, почему гобелен сделался неисправным.
Должно быть, призраки явились из-за того, что происходит на пляже, потому что они толпятся вокруг меня, ища внимания. Я пытаюсь их игнорировать, но делать вид, что я их не замечаю, становится все труднее и труднее.
– К тому же ничто из этого не объясняет, почему этот гобелен хотят заполучить Жаны-Болваны, – говорю я.
– Или почему Клементина вдруг начала в одно и то же время видеть настоящее, прошлое и будущее, – добавляет Луис.
– Все это тут ни при чем, – уверенно отзывается Джуд. – Гобелен не имеет ко всему этому никакого отношения. С его помощью я просто фильтрую кошмары, чтобы они могли вернуться обратно в поднебесье прежде, чем опять просочиться в наш мир.
– Но должно же быть что-то, что ты упускаешь, – возражает ему Саймон, вид у него такой же раздраженный, как и у Джуда. – Расскажи нам обо всех деталях этого процесса. Возможно, мы сможем отыскать ответ, если ты объяснишь нам его поподробнее.
– Это не так уж сложно, – отвечает Джуд. – Каждую ночь я удаляю от людей кошмары и переношу их на свою кожу, где я их и храню.
Будто для того, чтобы подчеркнуть то, о чем он толкует – а может быть, просто потому, что им известно, что он говорит о них, – кошмары, находящиеся неподалеку от его шеи, начинают, извиваясь, вылезать из-под круглого выреза его футболки.
Джуд не обращает на них никакого внимания.
– А оттуда ты переносишь их прямо на гобелен, – спрашивает Реми, хотя вид у него такой же встревоженный, как наверняка и у меня самой. Он продолжает то и дело оглядываться по сторонам, будто ждет чего-то, а я не могу не заметить свечения, говорящего о том, что среди призраков появились мерцающие сущности.
– Не совсем, – отвечает Джуд. – Кошмары не могут попасть на гобелен прямиком.
– Как это? – изумленно спрашивает Саймон. – Тогда зачем вообще нужен гобелен, свитый из кошмарных сновидений?
– Почему они не могут попасть на него прямиком? – спрашивает Моцарт.
– Это кажется мне нелогичным… – начинает Эмбер.
– Когда он попал на этот остров, ему было семь лет! – говорю я достаточно громко, чтобы меня услышали они все. – Ему было всего семь лет, и учить его было некому. Так что, если вы недовольны тем, как работает гобелен, вы должны обратиться по этому поводу к тому, кто его создал!
Я однозначно произношу это достаточно громко для того, чтобы завладеть их вниманием, и они все как один поворачиваются ко мне, причем Моцарт поднимает брови, а уголки рта Эмбер приподнимаются в едва заметной самодовольной улыбке.
Но, к сожалению, мой повышенный голос привлек также внимание находящихся в зале призраков и мерцающих сущностей, которым моя вспышка, похоже, пришлась не по вкусу.
– Человек, который создал его, мертв, – тихо говорит Джуд голосом, лишенным каких-либо эмоций.
– Тогда почему ты сам не можешь изменить его? – небрежно пожав плечами, спрашивает его Луис. – Иными словами, какой смысл быть принцем, если ты не можешь делать, что хочешь?
При этих словах Иззи резко смеется, но, когда мы поворачиваемся и смотрим на нее, она просто пожимает плечами и снова начинает играть с кинжалом, украшенным драгоценными камнями, поскольку уже закончила подрезать им свои ногти, напоминающие хищные когти.
– Если ты не переносишь кошмары прямо на гобелен, то что же ты с ними делаешь? Просто носишь их все на своей коже? – Реми показывает на черное волнистое пушистое подобие
