Я обрываю эту мысль, поскольку на ум мне приходит другой вопрос. Вопрос, не имеющий отношения к моей матери, потому что сейчас я пока определенно не готова разбираться с ее ролью во всей этой хрени. Я знаю, что в конечном итоге мне придется это сделать, потому что в истории о том, почему Каролина была отправлена в тюрьму, должно быть что-то, чего Джуд не знает и знать не может. В конце концов, моя мать не из тех людей, которые в своих действиях руководствуются кошмарными снами – своими или моими. Но время выяснить это придет позже.
– Если кошмары воплощаются в чудовищ только затем, чтобы затем быть перенесенными в гобелен, то почему же эти твари обитают в подземелье так долго? – спрашиваю я Джуда. – Некоторые из них содержатся там по нескольку месяцев.
– Потому что гобелен принимает их в себя только четыре раза в год, – мрачно отвечает Джуд. – Нам приходится ждать дней, когда магия особенно сильна, чтобы перенести их в гобелен.
– Дни летнего и зимнего солнцестояния? – предполагает Луис. Джуд кивает. – И дни весеннего и осеннего равноденствия. По лицу Реми я вижу, что до него дошло то же, что и до меня. – Сегодня ночь осеннего равноденствия, – медленно говорит он. И Джуд становится еще мрачнее, чем несколько секунд назад.
Неудивительно, что он так психовал, когда я вчера завладела гобеленом, – и потом, когда узнал, что теперь с этим гобеленом что-то не так. Гобелен нужен ему этой ночью, иначе этим чудовищам придется ждать еще три месяца.
– Тогда что же нам делать? – спрашивает Эмбер, глядя то на Джуда, то на гобелен, то на меня.
– Мы должны привести его в норму. Что еще мы можем сделать? – Саймон в бессильной досаде запускает руку в свои волосы.
– И ты думаешь, что если мы приведем в норму гобелен, то это приведет в норму и Клементину? – Луис начинает нервно постукивать пальцем по своему колену. – Нельзя допустить, чтобы с ней снова приключилось такое.
Я улыбаюсь ему благодарной улыбкой.
Он улыбается мне в ответ, но по его взгляду я вижу, что рано или поздно он собирается поговорить со мной о том, что произошло.
От этой мысли у меня начинает ныть живот, поэтому я решаю руководствоваться тем, что сказал мне Реми. Что прошлое неизменно, а будущее нет. Я не знаю, что я должна сделать, чтобы Луис не кончил так, как та мерцающая сущность, но, так или иначе, я найду способ это узнать.
– Если Клементина права и гобелен разговаривает с ней потому, что ее новая магическая способность как-то связана с ним, то будет разумно предположить, что, приведя в норму гобелен, мы также сможем избавить Клементину от того, что с ней происходит, – говорит Реми. – Но, если то и другое никак не связано между собой…
– Как это не связано? Что ты имеешь в виду? – Я в тревоге подаюсь вперед. Я совершенно, абсолютно точно не могу до конца моих дней жить, видя все и всех в трех версиях. Я просто не могу.
Джуд берет мою руку и большим пальцем гладит мои костяшки, стараясь успокоить меня.
– Мы разберемся, что к чему, – говорит он мне с такой уверенностью в голосе, что я почти верю ему.
Но, разумеется, делу не помогает то, что на лице его написано такое же напряжение, какое сейчас испытываю и я сама.
Луис наклоняется к гобелену и, словно для того, чтобы показать, что он настроен серьезно, дергает за несколько торчащих ниток в его углу. Но вместо того чтобы начать распускаться, этот участок гобелена вдруг начинает светиться. Он переходит во что-то вроде защитного режима, и все четыре его края загибаются вниз, чтобы никто не мог добраться до его крайних нитей.
– Кто-нибудь еще это видит? – спрашивает Луис. – Или стресс вызвал у меня глюки?
– О, мы видели это, – отвечает ему Саймон.
– Потому что это было не так уж трудно, – нарочито невозмутимо комментирует Моцарт.
– Должен же быть какой-то способ… – Я сажусь на корточки рядом с гобеленом, чтобы разглядеть его получше.
И замолкаю, потому что на другой стороне зала разражается свара. Я поворачиваюсь и вижу, как словно от сильного удара, на его передней стороне, спотыкаясь и чуть ли не кувырком отлетает дракон в человеческом обличье.
Он с силой ударяется об стену, и проходит несколько секунд, прежде чем он приходит в себя. Но затем он мчится обратно, в сторону вампирши, которая ударила его. При этом он остается в своей человеческой ипостаси, если не считать огромных зеленовато-желтых крыльев, выросших на его спине.
Очутившись футах в пяти от вампирши, он хватает ее, взлетает в воздух, до самого тридцатифутового потолка и швыряет ее вниз.
Как ни странно, она приземляется на ноги, затем взвивается в воздух вслед за ним. Она неспособна летать, но может чертовски высоко прыгать и едва не ухитряется схватить его за ногу.
Но в последнюю секунду он бьет ее ногой прямо в лицо. На этот раз, упав, она приземляется на бок, с силой ударившись об пол и скользит по истертым плиткам пола прямо к ногам Дэнсона.
Он свистит в свисток, и, когда дракон не обращает на него никакого внимания, рычит на него:
– А ну приземлись!
